Пополнение пригнали к нам в резерв наутро — маршевой командой, сто двенадцать человек, обутых кое-как, но целых. По передаточной ведомости винтовок хватало примерно на две трети; остальные были с деревянными учебными ружьями. По бумаге всё сходилось. Михеев всё равно принял людей по одному.

Из тех, кого мы вывели за реку, у меня осталось шестьдесят. Сборных разобрали по восстанавливаемым ротам, ремизовских увели к своим остаткам, тяжёлые лежали дальше по перевязочным пунктам.

Маршевая команда предназначалась не мне одному. К полудню соседние роты разобрали свою долю, мне оставили тридцать шесть. Людей передавали по фамилиям, и только после ответа принимающего старшего Михеев вычёркивал строку из временной ведомости. Последних он перенёс в ротный список и подвёл черту:

— Девяносто шесть. Винтовок шестьдесят четыре. Деревянных тридцать два.

Зотов прошёл вдоль строя и проверил его счёт руками. Исправную трёхлинейку велел открыть и показать затвор; деревянную брал за шейку ложи, будто и в ней мог найтись изъян. Один молодой держал свой макет по-солдатски, к ноге, и на команду вскинул его к плечу так старательно, словно от правильного движения дерево могло стать железом.

— На две трети вооружены, — сказал Зотов. — А треть покуда руками да ногами воевать будет.

Михеев не завёл для безоружных отдельного списка. Против каждой фамилии он поставил номер винтовки либо короткую помету: «дерево».

У одной четвёрки старый солдат поправил молодому локоть, тот огрызнулся: из палки, мол, всё равно не выстрелишь. Старый не стал спорить, только выбил макет из рук коротким движением и велел поднять. На второй раз молодой удержал.

Роту не пришлось создавать заново. Пришлось удержать старое ядро, пока к нему пришивали новых.

Когда людей разобрали, Михеев разнёс тридцать шесть человек по связкам. Лагунову достался рядовой Курбатов — невысокий, быстрый, с руками, которые принимались за дело прежде, чем голова успевала дослушать приказ. Прошка увидел, как тот перебирает учебную ленту у пулемётчиков, договорился с Лагуновым и забрал Курбатова себе вторым номером. Михееву оба не сказали.

Ошибка открылась к вечерней перекличке. По головам рота сходилась — девяносто шесть. По связкам выходило девяносто семь: Курбатов стоял рядом с Прошкой, а в книжке оставался четвёртым у Лагунова.

— Двое решили верно, — сказал Михеев, выслушав обоих. — А в книжке от двух верных решений один лишний человек вышел.

Курбатова перенесли при всех: Михеев исправил общий список и оставил его при Прошке. Прошка выслушал, не споря.

Вскоре из имущества ремизовской роты привезли второй «максим». Вернее, то, что от него осталось: тело, кожух, станок со щитом и один исправный ствол. Замка не было, возвратная пружина лопнула, прицел был отбит.

Зотов осмотрел тело и механизм подачи. Прошка принёс из своей описи замок, пружину и прицел, вынесенные ночью с потерянной позиции. Замок встал сразу. Пружину Зотов проверил дважды. Прицел правил у тисков до темноты, пока риска снова не стала держать середину.

Утром машину собрали. В кожух залили воду, механизм несколько раз прогнали рукой. Курбатов подал ленту с учебными патронами слишком глубоко, прижал её к коробу, а когда первый патрон сел косо, дёрнул назад и только сильнее перекосил.

— Не рви! — бросил Прошка. — Акимов так не…

Он оборвал себя. Курбатов замер, всё ещё держа ленту.

— Руку сюда, — сказал Прошка уже ровнее. — Не тяни. Поддерживай, машина сама возьмёт. Сначала медленно.

Курбатов повторил. На этот раз лента прошла ровно. Потом вставили боевую ленту и дали короткую очередь в откос. Машина отработала без задержки. Зотов осмотрел замок, провёл пальцем по подаче и только тогда подвинул Прошке приёмную ведомость.

Прошка расписался. Машина была не та, которую он потерял, и Курбатов был не Акимов. Но расчёт снова существовал.

• • •

Рапорт я дописывал по вечерам. К тому времени на столе остались три перечёркнутых места: «недопустимо», «преступно» и строка про тёплые избы, из которых пишут нормы расхода. Вместо каждого я поставил число.

Там, где связи мне не хватало, так и помечал: задержку своей колонны знал по часам, задержку всего узла — нет; расход батареи знал по стволам, пропускную способность колеи — нет. Числа показывали разницу, но ещё не всякий раз объясняли, отчего она возникла.

Про нашу роту написал точно: сколько было людей до отхода, сколько вышло, сколько пропало между рубежами, какие решения принимались без меня. Вывод оставил осторожный: связки и запасные места уменьшили потерю управления; доказать, что тот же порядок удержит другую роту без подготовленного костяка, я не мог.

Закончив, я отправил рапорт по команде. К нему приложил копию михеевского списка, отметку о пустой закладке, опись вынесенного со станции и свой перечень того, что там сгорело. Оригинальные записи оставил у себя.

Через несколько дней пришёл официальный ответ. Бумага благодарила за представленные сведения, отмечала, что затруднения вызваны чрезвычайными условиями военного времени, известны командованию и устраняются в пределах наличных средств. Против каждого слова нельзя было возразить. Вместе они означали: рапорт принят, оснований для отдельного решения не найдено.

Я подшил ответ к копии и больше о нём не думал.

На следующий день меня вызвали к Окуневу. У него сидел Загорский.

Я помнил его ещё по Пруссии — тот самый полковник, службист-работяга, замотанный своей лямкой сверх меры. С тех пор он не помолодел. Сидел, обложенный папками, и вид имел человека, который вторые сутки не спал и на третьи тоже не собирался.

— Твой рапорт о снабжении читал, — сказал он. — По начальству ты ответ уже получил. Я копию отправил вбок, полковнику Артемьеву, в управление начальника снабжений армии. Он проверяет, где расходятся перевозки, склады и части. Затребовал тебя на завтра.

— Зачем?

— Спросишь у него. — Загорский затянул тесёмки на папке. — Привези свою копию и все числа, которых в ней нет. Особенно по людям, оружию и времени на узле.

Он назвал место и час. Этим его участие кончилось.

У дверей Окунев сказал:

— Числа держи в голове. Он ими проверит.

— Все до одного?

— Те, которых не знаешь, тоже. Только называй их неизвестными, а не удобными.

• • •

Копия моего рапорта лежала на столе полковника Артемьева, вся в мелких пометах. Вместо карт по стенам висели таблицы — разграфлённые листы, исписанные столбик к столбику. Сам Артемьев был немолод, сух, в очках со стальной оправой.

Он не поздравил меня с крестом, который я наконец надел: являться к незнакомому старшему следовало по форме. На крест он не поглядел вовсе.

— Северцев? Садитесь. На сегодня сколько у вас людей и исправных винтовок?

— Девяносто шесть человек. Шестьдесят четыре исправные винтовки.

— Связок?

— Двадцать четыре.

Он раскрыл рапорт.

— Вот тут вы пишете: у станции задержка составила столько-то часов. Откуда час?

— Считал по своим. От той минуты, как перекрыло горловину, до той, как первую колонну вывели на дорогу за узлом.

— А по узлу в целом?

— По узлу не считал. Не моё было хозяйство. Я вывел свою колонну и части чужих, что прибились. За весь узел не отвечу.

— Хорошо, что не отвечаете. За весь узел мне дают число втрое больше вашего. Оба верны. Вы считали, пока прошли ваши. Узел стоял и после вас.

Он поднялся и показал одну из таблиц на стене.

— Пять снарядов на ствол — состояние батареи в тот час, не причина. Разрыв мог быть раньше: за узлом одна колея, по ней проходит столько-то вагонов, а подходит в несколько раз больше. Можно вдвое прибавить снарядов на складе — горловина от этого шире не станет.

У него колея висела числом; у меня в тот час на руках был расчёт у переезда, и дальше расчёта я не видел.

— Про колею я не знал.

— Вам её знать было незачем в ту минуту. Но если хотите связать всю цепь, придётся знать теперь.

— Здесь порядок выдачи. Вы пишете: части нужно было столько-то сапог, а на складе лежало вдесятеро. Части — которой? Той, что стояла у станции, или той, что за сто вёрст, а по разнарядке ещё числилась получателем?

— Разнарядка писана на людей, которых уже нет там, где они были при её составлении. Вы просили сапоги. Сапоги расписаны не вам. Тот, кому расписаны, их тоже не получил: его самого на месте нет. Бумага числит людей медленнее, чем они уходят.

— Оттого и сгорело ни за чем.

— Злость понимаю. Только злость к делу не пришьётся, а срок пришьётся. Напишите, на сколько дней разнарядка отстала от фактического положения частей.

— Этого числа у меня нет.

— Значит, отметьте место, где его надо взять. Неизвестное звено лучше выдуманного.

— Теперь ваша рота. Вы пишете, что теряли меньше людей там, где к потере связи готовились заранее. Связки, места сбора, маршрутные полоски. На чём держится, что ваши связки не рассыпались?

— Прежде всего на Михееве и Зотове. Но у реки без меня решали не только они. Связки вышли по запасным местам, раненых вынесли дорогами, которые знали старшие. Я этого порядка ещё не проверял на роте без подготовленного костяка.

Артемьев впервые за разговор поглядел прямо на меня.

— Значит, вы доказали, что он работает внутри подготовленной роты. Что от него останется у чужих людей, пока неизвестно.

— За эти дни был случай проверить хоть одно правило отдельно?

Я коротко рассказал про Курбатова: его перевели устно, и к вечерней перекличке один человек оказался записан дважды.

— И что сделали?

— Теперь перевод существует только после исправления общего списка.

— Второго Михеева для этого не нужно. Нужен один список и запрет менять его устно. Запишите в приложение.

— Запасное место у вас названо приметой, а не координатой.

— Двумя приметами. Если первая исчезнет, переходят ко второй. Обе должны знать несколько человек.

— Вот так и пишите: две приметы и порядок перехода от первой ко второй.

Остальные положения он проверял так же: кто ещё знает маршрут, кроме старшего; где лежит имущество, без которого связка не выйдет. Вопрос на полях означал зависимость от одного человека, короткая черта — заранее установленный порядок.

— Второй пулемёт у вас из двух неполных собран? — спросил он по описи.

— Так точно.

— Одного случая мало. Негодную машину целиком тоже учитывать нельзя. Отдельно замок, отдельно ствол, отдельно станок. Запишите пока как вопрос для проверки.

Я записал.

— А право младшего уйти по признаку, без приказа, не возьму, — сказал Артемьев. — Одной вашей роты для этого мало.

— Если приказ уже не соответствует месту?

— Тогда условия отхода должны быть заданы заранее. Общее право решать на глаз из одного удачного отхода я не выведу.

Он сложил рапорт, но не убрал.

— Оригинал держите у себя. Мне нужны копия и приложение: что проверено, на каком случае и чего вы пока не знаете. Источник укажу. Ваше имя мне нужно затем, чтобы потом спросить, откуда взялось число.

— Ещё одно. Может статься, затребую вас на разбор цепочки, которая оставила батарею у станции с пятью снарядами на ствол. Пройти от склада до орудия: разнарядка, вагон, узел, подвоз, расход. Вы видели её снизу, с одного конца. Мне нужен человек, который не станет придумывать верхнюю половину там, где её не видел.

— Когда?

— Не обещаю, что вообще. До того держите копии и отдельно помечайте неизвестные звенья.

Он вернул мне рапорт.

— И требование на винтовки подайте числом. Не «треть роты безоружна», а сколько людей состоит, сколько исправных винтовок и сколько недостаёт. С датой, когда число проверено. Через месяц оно уже может быть другим, а бумага будет ходить со старым.

На этом разговор кончился.

Вернувшись к роте, я прежде всего пошёл к Михееву.

— На сегодня?

— Без перемены, — ответил он без книжки.

— Дай набело, с сегодняшним числом.

К вечеру полковой писарь снял копию с рапорта. В приложение я внёс принятые положения и места, где цепь обрывалась неизвестностью.

Последним написал требование:

«По состоянию на сего числа в роте состоит девяносто шесть нижних чинов. Исправных винтовок — шестьдесят четыре. Учебных деревянных ружей — тридцать два. Для вооружения полного состава недостаёт тридцать две винтовки».

Михеев сверил строку со своей книжкой и поставил рядом подпись.

Требование ушло вечером вместе с полковой почтой.