Когда все формальности со сдачей нашего подопечного и оформлением всяческих бумаг были выполнены, спать я, конечно, не пошёл. Я помчался на Коммунистов в девчачье общежитие — а вдруг Нина по какому-то счастливому случаю ещё там? Здравый рассудок подсказывал мне, что шансов на такую удачу — кот наплакал, но я был твёрдо уверен, что без этого поступка целый день всё будет валиться из рук и даже поспать толком не получится.

Нины в общаге, конечно, не оказалось. Я выслушал длинную нотацию от бабушки на вахте: это что же я, бессердечный балбес, с девкой сотворил? Всю неделю ходит сама не своя, на вопросы не отвечает, одно твердит: ах, оставьте меня, так мне и надо. Даже похудела малость.

На мои оправдания, что был в срочной командировке, бабушка не повелась.

— Знаем мы ваши командировки! Чуть что — сразу в кусты.

Тут она осеклась от собственных слов и подозрительно на меня посмотрела:

— А ты, парнёк, часом худа не наделал ли? А то ведь у меня и к вашему начальнику сходить не заржавеет. Али там в партком, али ещё куда…

Во бабуля загнула! Ишь, чего напридумывала! Не дай бог, ещё кому-нибудь про своё озарение наболтает. Всё, хватит обороняться на пустом месте. И я пошёл в атаку: да как она могла про Нину такое подумать! И вообще, не её ума это дело — в наши с Ниной отношения встревать…

Не успел я хорошенько развить свою мысль, как вахтёрша тут же пошла на попятную, стараясь, правда, при этом не совсем уж оконфузиться:

— Так вот я и говорю, что Нина не такая. А если ты… если вы… если чего там удумал, так мы её в обиду не дадим. А то мало ли…

На этой многозначительной ноте старушенция замерла и посмотрела на меня ожидающе: достаточно этого для примирения или ещё что-нибудь добавить?

Я не стал нагнетать, и мы «замирились». Быстренько нацарапал записку для Нины, что приду в пять часов, и убрался восвояси. Вот теперь можно и вздремнуть часика четыре.

Я прибыл к общежитию без десяти пять. Нина ждала меня на вахте. Она не бросилась мне на шею, не заплакала, не убежала. Она просто стояла и смотрела на меня. Все мои словесные заготовки для этой встречи провалились куда-то в самый подвал сознания — я тоже стоял и смотрел на мою Нину не в силах что-нибудь произнести. А потом вдруг стало понятно, что никаких слов и не требуется, что всё уже произошло, и наши глаза договорились между собой без нашего участия, и можно теперь жить дальше без всяких объяснений. Да что там можно — нужно!

А дальше Нина просто взяла меня за руку и повела за собой под недоумённые взгляды вахтёрши — а что это сейчас было? Простим её: она старенькая и забыла уже, как это бывает, чтобы вот так без слов — а всё понятно.

Девчонки при нашем появлении деликатно испарились. И вот тут-то уже мы наговорились вволю.

— А я сначала крепилась — прогнал меня, ну и пусть! Не буду звонить ни за что. А от тебя ни слуху, ни духу. Потом к Жене зашла на работу, как будто мимо просто проходила по своим делам. Он, конечно, догадался… — Нина засмеялась, — про мою конспирацию. Только он тоже ничего не знал. Сказал только, что ты в командировке, а где и зачем, он не знает.

Нина вздохнула, будто решаясь, говорить дальше или нет, помолчала немного и продолжила:

— И я решила, что ты назло мне завербовался на какую-нибудь великую стройку, на БАМ, например. Там ведь тоже милиционеры нужны, правда? На год или даже на два. Так и жила эти дни. А тут сегодня — ты…

Нина замолчала, и я решил, что это самый подходящий момент, чтобы начать целоваться. Нина не возражала.

Потом, когда мы отдышались, она спросила:

— Лёша, а что, вот это так всегда у нас и будет: вдруг ты ни с того, ни с сего пропадёшь неизвестно куда, а мне ждать и ждать?

— Нет, милая, — успокоил я её, — только первые лет двадцать. А дальше уже совсем легко покатится.

А потом мы решили совершить безумство, раз уж такой день сегодня, и пойти в Салон для новобрачных тратить деньги. И пошли, и потратили. Купили всё, что откладывали на потом и даже то, что вроде не очень и надо. А ещё купили ковёр для будущей Нининой подруги Надежды, моей соседки по общежитию, той самой, что помогала мне с подарком для Нины. Моя невеста сначала категорически не хотела ничего слышать ни про какие ковры, ни про каких Надежд, но мне каким-то чудесным образом удалось её уговорить. Да и ковёр, если уж честно сказать был не то, чтобы огромный, а так себе, достаточно скромный и обошёлся нам в восемьдесят рублей. Мне просто хотелось сделать Надежде приятное, и я знал, что она будет в восторге.

Все покупки мы притащили ко мне в общежитие. У Нины такое богатство хранить было нельзя — наряды могут погибнуть ещё на этапе многочисленных примерок подружками. А как без этого?

А дальше начались мои рабочие будни. И вот дня через три после возвращения из командировки случилось нечто. Рабочий день уже клонился к своему завершению, хотя кто, положа руку на сердце, может точно ответить, когда у сыщика завершение рабочего дня? Правильно — никто, даже он сам. Вот как раз в это время телефон хрипло затрещал. Я по привычке глянул на часы — пять минут шестого. Поднял трубку. На другом конце провода оказался мой компаньон от «соседей» товарищ Пантелеев.

— Это хорошо, что я тебя застал, — начал он. — Я уж не первый день звоню — всё мимо. Говорят, в командировке был?

— Был, — не стал я возражать.

— Это хорошо, — опять повторил мой собеседник, теперь уже неизвестно по поводу чего, и продолжил как бы в раздумье. — Знаешь, а ты бы заглянул к нам, скажем, через полчасика. Вопросец тут, понимаешь, один есть.

Интересное кино. Обычно Пантелеев сам забегал, когда надо, а тут к себе приглашает. Что тут произошло в моё отсутствие? Сослаться что ли на занятость и посмотреть, что дальше будет? Нет, пожалуй, лучше загляну. Только вот одно дельце сначала сделаю. Но маленькую удочку всё-таки закину.

— Неужто Комарова поймали?

— Всё в своё время, — ответил Пантелеев таинственно. — Вот придёшь и узнаешь.

Ну что ж, пусть будет так. Я положил трубку, навёл порядок в бумагах и на столе и пошёл к начальнику РОВД «делать одно дельце». БАМ на мою удачу оказался на месте. Выслушав сообщение о том, что меня приглашают к «соседям», похмыкал, пожевал губами, потом потянулся к телефону. Тянулся он как-то нерешительно, видимо, ещё не закончил свои размышления.

В конечном счёте никуда звонить Большаков не стал, а вместо этого произнёс:

— Удивительные вещи с тобой происходят, Алексей Николаевич, вот что я тебе скажу. Что-то я не припомню подобных историй с другими сотрудниками. Но доложил ты об этом совершенно правильно. Так будет лучше во всех отношениях и в первую очередь для тебя. Ты ступай, раз встреча назначена, а дальше видно будет.

И благословлённый таким образом, я отправился на рандеву. До «конторы соседей», как и до УВД — десять минут неспешным шагом, так что прибыл я за пять минут до назначенного времени. Запертая входная дверь, кнопка звонка на косяке — сразу понятно: тут вам не проходной двор. Это в милиции всё нараспашку. Но со временем и милиция начнёт прятаться от народа за стальными дверями и турникетами в полный рост. Впрочем, вру: это будет уже не милиция, а полиция, название, которое я на протяжении всей своей будущей жизни так и не смогу принять в полной мере.

Нажал на кнопку звонка, и сразу же клацнул замок — автоматика! Пантелеев встретил меня около поста дежурного. Дежурной частью назвать загородку у окна язык не повернулся бы: просто стойка грудной высоты, за ней стол с несколькими молчащими телефонами и каким-то раскрытым гроссбухом, за столом сотрудник сильно в возрасте, может даже недавний отставник. И тишина.

Пантелеев кивнул дежурному — этот со мной, и мы отправились на второй этаж. В коридорах чистота, тишина, абсолютное безлюдие, в общем совершенно непривычная для меня обстановка. Поймал себя на том, что даже шагать стараюсь аккуратней и не топать. В будущей жизни придётся многократно побывать и в более строгих или, наоборот, помпезных местах, но это будет потом. А здесь и сейчас мои воспоминания о будущем как-то незаметно растворились и о себе больше не напоминали, оставив меня один на один с действительностью.

Пантелеев открыл дверь одного из кабинетов (на дверях забавная металлическая штучка для опечатывания) и широким жестом пригласил меня войти:

— Прошу!

Я осмотрелся — обычный кабинет, почти как у нас, только на одного, к главному столу приставной столик притулился, на стене — Феликс Эдмундович в фуражке и гимнастёрке. В наших кабинетах точно такого же Дзержинского тоже можно нередко встретить. Больше разглядывать было нечего, я прошёл вперёд и занял место в потёртом полукресле перед столом, а Пантелеев расположился с другой, хозяйской стороны. Помолчали. Возможно, мой компаньон ожидал услышать мои нетерпеливые вопросы. Не дождался. Тогда начал сам:

— Дело такое, Алексей. Я уполномочен передать тебе благодарность горотдела КГБ за сотрудничество и значительную помощь в установлении местонахождения без вести пропавшего лица…

Слово «сотрудничество» мне очень не понравилось, и я неожиданно для себя самого скривился, как будто лимон проглотил. От Пантелеева моя реакция не ускользнула, и он даже невольно запнулся в своём выступлении, но потом продолжил:

— … гражданина Комарова.

— Нашли, стало быть? — соизволил я наконец проявить интерес.

Но Пантелеева с официозной стези теперь оказалось не сбить. Он продолжал находиться «в образе».

— И наградить вас, Алексей Николаевич, денежной премией в размере тридцати рублей.

С этими словами Пантелеев вытащил из стола конверт, встал и протянул его мне. Пришлось тоже встать и пожать протянутую руку. Конверт я взял, покрутил в руках, зачем-то посмотрел на просвет и, не открывая, положил на край стола.

— Ну вот, — выдохнул наконец Пантелеев, — официальная часть закончена. Уфф!

Он снова уселся на своё место и откинулся на спинку кресла.

— Теперь спрашивай.

И я спросил.

И Пантелеев рассказал. Да, действительно, моя наводка про Новый Уренгой оказалась очень даже к месту. Работали с двух концов одновременно: местные с Комаровой — здесь, тюменские коллеги — с той стороны. В назначенное время Комарова направилась, уже будучи под контролем, на тот же переговорный, дождалась нужного времени и тут их обоих: цап-царап — и взяли тёпленькими.

Пантелеев хохотнул:

— Знаешь, что этот деятель первым делом заявил? — Как хорошо, что вы меня нашли! Хохма, да и только!

Тут он на секунду задумался, потом вдруг предложил:

— А что, если нам с тобой мерзавчика раздавить, раз уж пошло такое дело? Спрыснуть, так сказать?

И суетливо потёр ладошки. Я возражать не стал. Если хозяин кабинета предлагает, стало быть, знает, что тут можно, а что нельзя. Тем более, что разговор у нас сегодня должен получиться интересный.

Пантелеев чем-то пошебуршал в ящике стола и вытащил на свет отнюдь не мерзавчика, а зелёную армейскую флягу, потряс её около уха: послышалось глухое бульканье — фляга была полна и, как я заподозрил, отнюдь не водкой. М-да, испытаньице, однако.

Чем только в прошлой жизни не приводилось травить организм. Для пользы дела исключительно. Чтобы сыщик да не нюхал спиртного? — Так не бывает. За всю свою будущую жизнь я знавал только одного сыщика, не умевшего пить водку. Впрочем, ему это неумение совсем не мешало.

Опыт общения со спиртом у меня тоже был, и с неразбавленным в том числе, так что испуга у меня эта фляга не вызвала, хотя я и предпочёл бы сейчас грамм сто «с прицепом» «Столичной», но диктовать правила гостю не положено. Я утешил себя тем, что надругательство над организмом будет происходить как раз в интересах дела, и дал Пантелееву отмашку.

Тот сразу засуетился, и на приставном столике, у которого я сидел, возникла универсальная скатерть из газеты, гранёные стаканы и нехитрая снедь. Под стаканы Пантелеев подложил картонки, и я оценил высокую квалификацию своего визави. Только опытный человек знает, что от ядрёной жидкости из фляги на столе обязательно отпечатаются неизгладимые следы стаканов и демаскируют случившееся безобразие, а с картонками никаких улик.

Пантелеев притащил с подоконника графин с водой — всё: натюрморт готов, можно начинать.

Со смазкой разговор пошёл веселее. Мой собеседник продолжил, как будто и не было паузы на сервировку стола:

— Представляешь, говорит: как хорошо, что вы меня нашли. Будто он карандаш, за диван закатившийся. А дальше знаешь, что выдал?

Пантелеев откусил от бутерброда с салом, со смаком прожевал и, насладившись паузой, сообщил:

— Я, говорит, хочу сделать чистосердечное признание: я ликвидировал японского шпиона. В интересах Советской Родины. Помнишь Накамото Такаси?

Ещё бы я не помнил этого японца. Так и хотелось сказать: Вася, так это же я его тебе подогнал хоть и покоцанным, но живым. А без меня ты бы его ни за что не нашёл. Но так говорить, конечно, нельзя. Поэтому я сказал другое:

— Конечно, помню Накамоту. Только всё равно ни фига не понятно. Даже больше непонятно, чем раньше. Японский шпион, секретная миссия в Пакистане, наконец странное заявление о пропаже самого Комарова, враки жены… И ещё сто примерно таких же вопросов. Так что ты, Василий, излагай всё по порядку.

Василий заржал:

— Расскажу, расскажу. Только давай сначала «вздрогнем».

Мы «вздрогнули». Ясности не прибавилось. Потом Пантелеев начал рассказывать. История получалась какая-то нелепая и совершенно нежизненная. У меня даже зародилось подозрение, что всё это Пантелеев придумывает на ходу, чтобы запудрить мне мозги, а истинная цель нашей встречи заключается совсем в другом. И «живая вода» из фляги тоже здесь не так просто — она тоже призвана «пудрить мозги»… Нет, вода пудрить не может… Она может…ага, она может замутить. Во!

Пока я пробирался мыслями к этому гениальному выводу, Пантелеев вдруг встрепенулся:

— Слышь, Лёшка, я совсем забыл. Тебе надо в ведомости расписаться. За премию.

Он полез в ящик стола и вытащил лист бумаги, протянул его мне.

— Расписывайся, только в кильке не извози, а то начальник меня убьёт.

Я взял листок — обычная ведомость: дата, фио, сумма, подпись. Осталось расписаться в нужной клеточке. Но что-то меня остановило. что-то было не так.

— Вася, а приказ у тебя есть?

— Какой?

— О моём поощрении.

— Конечно, есть.

— Дай почитать.

Вася посмотрел на меня левым глазом. Глаз был совершенно пьяный, правый закрыт.

— Зачем?

— Хочу почитать. И вообще: хочу экземпляр на память. Повешу в общаге на вахте — пусть народ гордится соседством с героем. И за премию хочу расписаться прямо на приказе, а не в этой бумажке.

Я кивнул на «ведомость».

Вася расстроился и даже слегка протрезвел. Он явно не хотел такого развития дела.

— Так приказ в канцелярии. А мы с тобой того… понимаешь. Ага? Да и ДСП он, как я тебе его выдам? Никак не выдам.

Вот оно! Выпили слегка, всяких басен наслушались и расстались. А в почтенной конторе осталась бумажка, что Лёха Воронцов получает деньги за какие-то непонятные добрые дела. И сумма как будто в издёвку — тридцать рублей. Тридцать… Лёха, это тебе ничего не напоминает? Сейчас-то присутствующим товарищам всё понятно: кому и за что. А при других обстоятельствах? Другим товарищам? Нет уж. Такую бомбу я против себя здесь оставлять не хочу. Как говорится, бойся данайцев…

Я взял конверт со стола и протянул его Пантелееву.

— Тогда, Вася, я эти деньги принять не могу. А ведомость…

Я взял листок в руки и медленно разорвал его пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз.

Пантелеев ошалело смотрел на меня:

— Ты чего творишь? Это же документ.

Я поднял стакан.

— Всё, Вася, проехали. Давай лучше вздрогнем.

— Не буду я с тобой вздрагивать! — рассердился Вася. — Ты документ порвал.

— Да брось ты, — засмеялся я. — Какой это документ?

Вася сидел надутый. Тогда я продолжил.

— Вот если бы ты искренне хотел меня поблагодарить за помощь, взял бы, да и подарил мне подписку на «рамочку». Без всяких ведомостей. Так я бы, да и вся моя будущая большая семья тебя всю жизнь добрым словом вспоминала бы.

— Какая ещё рамочка? — не понял Вася.

— Книги такие. Библиотека приключений и фантастики. Твоя контора ведь всё может, даже такой пустяк?

Но Пантелеев думал о чём-то другом.

— Слушай, а ты кому-нибудь говорил, что сюда пошёл?

— А что? Замочить меня хочешь и в серной кислоте растворить?

Пантелеев сделал вид, что оценил шутку.

— Да брось ты, Лёха! Ну спросил и спросил. Делов-то! Так говорил или нет?

— А ты как думаешь? — ответил я. — Как только трубку положил после разговора с тобой, так сразу и зашёл к начальнику.

Мой компаньон совсем расстроился. Он всё ещё пытался выглядеть радушным хозяином, но это у него плохо получалось.

— Будешь деньги брать?

— Нет, — твердо ответил я.

Можно было ещё много чего наговорить, но я не стал. Зачем? Вот сидят два опера. И оба они прекрасно понимают, что здесь произошло. Так зачем же какие-то слова?

— Ладно, — после трудной борьбы с самим собой произнёс Пантелеев примирительно. — Давай тогда на посошок. Чёрт с ними, с деньгами. Верь, не верь, но мне с тобой хорошо работалось. И на том спасибо.

— Ну, за это можно и на посошок. — согласился я.