Так, что там у нас на завтра? Я придвинул покоцанную пластмассовую подставку перекидного календаря поближе — двадцать пятое января, только не вторник, а… Старательно зачеркнул слово «вторник» и написал «среда». Новых календарей не было — дефицит, поэтому приходилось довольствоваться прошлогодним. Подумалось: а ведь завтра у нас сразу два праздника. Во-первых, Татьянин день, что считается днем студента.

Это Императрица Елизавета Петровна положила начало, подписав в тысяча семьсот пятьдесят пятом году Указ о создании Московского университета в день святой Татьяны (Татианы, если следовать православному канону). Правда, в советское время о нем уже подзабыли, вспомнят только в незабываемые 1990-е годы. Из своего «прошлобудущего» помню, что в этот день приходилось отправлять к студенческим общагам дополнительные патрульные машины, а медицинский вытрезвитель работал на полную катушку. Это в царской России в день святой Татианы, городовые помогали пьяненьким студиозам выкарабкиваться из сугробов, и провожали домой. Ну, мы из сугробов пьяных оболтусов тоже доставали, а вот до дома не провожали, пусть сам доходит, но после медвытрезвителя. Переночевать в этом богоугодном заведении будет уже не страшно — из института не выгонят, а потом и сами вытрезвители упразднят. И зря, между прочем. Вот, наклюкается будущий Лобачевский или Менделеев, заснет на улице, а подобрать его некому. И лишится наша наука светила.

А не поздравить ли с днем студента Нину? Нет, пока не стану, потом. Негоже показывать чрезмерную эрудированность перед любимой девушкой.

Еще у нас 25 января день рождения Владимира Высоцкого. И тоже, об этом мало кто знает. Сколько ему стукнуло? О, сорок лет! Совсем еще молодой.

Владимира Семеновича у нас не просто любят, обожают. Высоцкому еще жить два года, творить. Он как раз снимается в фильме «Место встречи изменить нельзя», что станет «культовым» для сотрудников милиции. И фраза Глеба Жеглова о том, что «Вор должен сидеть в тюрьме» крепко врастёт в мозги всех оперов страны. Вот только наш будущий начальник УВД, пребывающий пока ещё у подножья большой карьеры, скажет однажды в сердцах, что такого опера, как Жеглов, он уволил бы немедленно.

В девяносто третьем году мы с Ниной оказались в Москве. Ездили по делам, но нужно было как-то скоротать время, поэтому сели в экскурсионный автобус, отправляющийся на Ваганьковское кладбище. Нине хотелось побывать на могиле Есенина. Ну, и я тоже не возражал.

И угораздило как раз оказаться там в день рождения Высоцкого. Смеркалось, официальные мероприятия уже закончились, но у памятника великому поэту его песни продолжали звучать. Знаменитую «Баньку по-белому» надрывно тянул под растерзанную гармошку какой-то не совсем трезвый почитатель Владимира Семеновича. Постовые его пока не трогали и даже посматривали с интересом: как это он умудряется на морозе своими окоченевшими пальцами по гармонным «пуговкам» попадать.

Однако, вон куда меня занесло! С календарями такое случается. Имеют они какую-то силу над человеческой памятью. Пора возвращаться к нужным записям. Интересующий меня листочек уже почти весь был закалякан старыми записями, но была и свежая, всего три цифры — 117. Вспомнил — завтра шеф требует на проверку дела по глухим изнасилованиям прошлых лет. Так что придётся весь вечер создавать дополненную реальность: писать справки, запросы, рассовывать куда надо и не надо бумажки, которые не пригодились в других местах.

Значит, своевременный поход домой на сегодня откладывается. Я открыл свой сейф, маскирующийся под простой железный ящик казённого зелёного цвета. Вот эти дела, их и искать не надо — самые толстые и потрёпанные, количеством два.

Я горестно вздохнул и обложился бумагами. Однако заняться творчеством оказалось не суждено. В кабинет впорхнула Нина, вся такая морозная и весёлая.

— Всё, баста! — объявила она. — Дядя Коля велел идти домой.

После той истории с пальто Нина стала в определённых кругах нашего райотдела своей, как говорится, «в доску», и даже сам суровый шеф уголовного розыска Николай Иванович обещал ей личную опеку и защиту от этого непутёвого басурмана, имея в виду, конечно, меня. Так что Нина имела все основания называть его дядей Колей, как поступали и мы, сыщики (за глаза, конечно).

Только я собрался ревниво спросить, а почему это она сначала к дяде Коле заходит, а не ко мне, как Нина сообщила:

— Да пошутила я. Никого не видела. Забежала вот на минутку. В читалку иду. На абонементе нужной литературы не укараулить — всегда всё на руках. Вот пару часов придётся помёрзнуть. Там в прошлый раз жуть как холодно было, не раздеваясь сидели.

Она зашла сзади меня, обхватила руками за шею и прижалась щекой к моей макушке.

— Лё-ёсик, мой Лё-ёсик, — тихонько шепнула в ухо.

Йес, победно возопил мой ошалевший внутренний голос. Это было моё тайное, только для неё и только для особых случаев имя, и сегодня она впервые произнесла его. Значит, что? Значит — верной дорогой идёте, товарищи, картаво сказал я сам себе.

А Нина уселась напротив меня на пустующее место моего напарника и объявила:

— Тебе привет от всех наших и даже от Фимки. Мама сегодня ни свет ни заря с почты звонила в общежитие, да так удачно, что меня застала. Я уж испугалась, не случилось ли чего. Но всё хорошо.

Слышать это было чертовски приятно. А привет от Фимки — это и вообще вишенка на торте.

Вообще-то я собирался свозить Нину к своим родителям на Новый год, но не срослось. В принципе, мог бы и сам догадаться, что не выгорит. Кого поставят на дежурство в праздники? Правильно, самых молодых, бессемейных и способных во время дежурства сохранить выдержку и «товарный» вид.

Неприятно встречать праздник на службе, но еще хуже приходится тем, кому нас менять. Мы, худо-бедно, ночку продержимся, а каково идти на службу после застолья?

Рябинин, например, делает просто. На сам праздник ставит мужиков из числа проштрафившихся, а сменяют их женщины. Уж женщина-следак на смену ни пьяной не придет, ни с похмелья.

Опера тоже люди, им тоже Новый год отпраздновать хочется, хотя полагается сохранять трезвость. Кому-то это удается, кому-то нет, а вот советские граждане, у которых во время празднования что-то стряслось, бывают не слишком рады нетрезвому оперу.

А старший инспектор уголовного розыска Воронцов подходит по всем критериям — и молодой, и непьющий. Или почти непьющий. Во всяком случае, вполне могу обойтись без праздничной чарки. Или, на худой конец, ограничиться только одной.

В новогоднюю ночь в городе затишье. Вру. Затишье бывает между десятью часами старого года, и двумя-тремя часами нового. В этот промежуток времени народ сидит по домам, радостно провожает старый год, слушает речь Леонида Ильича, потом обильно пьёт и ест с наивной надеждой в душе на всё лучшее и в соответствии с неписанным правилом: как Новый год встретишь, так его и проведёшь.

Если обстановка позволит, дежурный по отделу может и отпустить кой-кого из наряда на пару часов, чтобы те, кто живет недалеко, успели сбегать домой, посидели с семьей, а потом быстренько вернулись обратно. Те, кому бежать некуда, вроде меня, остаются на боевом посту и под бой курантов в настенном репродукторе чокнутся кружками с крепчайшим чаем под названием «убей-сон». И если у кого эта чёрная жижа окажется слегка разбавлена чем-то посторонним, так это уж пусть остаётся на его совести.

Нынешняя новогодняя ночь исключением не стала. Так что, когда стали потихоньку поступать первые вызовы, мы были трезвыми и готовыми к охране социалистической законности и правопорядка.

Впрочем, 1978 год в город пришел спокойно — спасибо Дедушке Морозу за крепкий минус. Случилась парочка пьяных мордобоев, с которыми справились уличные наряды, да странный грабеж — один сосед забрал у другого новогоднюю елку под тем предлогом, что у него семья и дети. Типа — им нужнее. Побитых отвезли в травмпункт, объяснения с них взяли, материал отпишут участковому. «Грабителя» посадили в камеру — пусть сидит до утра. Наверняка завтра придет «потерпевший» и скажет, что милицию он вызвал сгоряча, а елку он и в самом деле обещал, но в последний момент передумал. А если не явится, так заявление у нас есть, объяснения взяты, пусть свежий следователь и работает. Всё равно делать особо нечего, поскольку утро первого января наступает где-то часам к четырём, когда уже темнеть начинает. По этому «преступлению» и всего-то — провести допросы, да получить акт судебно-медицинской экспертизы. Ну, ёлку ещё осмотреть да сфотографировать — как-никак, предмет грабежа.

Впрочем, был еще один момент, из-за которого я не смог бы свозить свою девушку в деревню на Новый год — начавшаяся сессия. Еще хорошо, что 1 января был выходным днем, но первый экзамен у филологов стоял 2-го числа. Надо готовиться, а не по гостям раскатывать. Но все равно — негуманно. Ладно, студенты, особенно студентки, народ малопьющий (не все, но большинство), а вот преподавателям каково? Бедолаги еще от празднования не отошли, им бы принять ванну, полежать в тишине с чашечкой кофе, а приходится слушать всякий вздор, что несут студиозусы.

Так что, я отмечал Новый год на службе, а Нина — с родственниками. И то после новогодней ночи она сразу же вернулась в Череповец, потому что приезжать лучше заранее, садиться за конспекты. Вернулась, кстати, поездом. Пригородное автобусное сообщение первого января любого года — явление непостижимое и непрогнозируемое.

Из домашней поездки Нина вернулась с твёрдым убеждением, что не испросивши согласия родителей невесты предъявлять её родителям жениха не полагается. Ты сначала посватайся, дескать, ваш товар, наш купец, и всё такое. Обаяй родителей, убеди их в собственной состоятельности, а то как бы конфуза не вышло. Да и как же девушка без родительского благословения в дом к родителям жениха войдёт? Это в народе позорное название имеет — «самоходка». Так что пусть уж всё будет, как положено.

Конечно, никаких товаров и купцов, хождений с гармошкой перед домом невесты уже давно не полагалось, и Нина это прекрасно понимала. Но вот родители её? — Да кто ж их знает? Не сплоховать бы тут.

Я напряг память — а как же там в моём прошло-будущем было? — Убей — не помню! Получалось, что ездили до свадьбы и туда и сюда, но куда вначале, куда потом — вылетело из головы. Скорее всего, вначале в Кадуй, потом ко мне. Что ж, будем действовать, как будто всё это у меня впервые. Раз полагается уважить будущих тестя с тёщей, значит уважим. Всё-таки в моём далеком будущем с этим делом значительно проще, и я даже не знаю, хорошо это или плохо. Время такое будет. Сбежались, пожили, разочаровались друг в друге и без сожаления расстались, а родители узнали об этом одновременно с известием, что стали бабушками-дедушками.

Ехать я был готов хоть сейчас, но пришлось дожидаться окончания сессии. Вдобавок оставался вопрос — ехать как: вместе или по отдельности? Нина долго настаивала на том, чтобы порознь. Она, стало быть, отправится к родителям, подготовит их, как следует, а уж я на следующий день, например. Мне же представлялось, что нечего тут тень на плетень наводить. Поехали вместе, да и дело с концом. Сопротивление Нины было недолгим и неуверенным, и я блистательно победил (хотя, может, и не надо было).

Нужно что-то привезти в подарок родителям Нины. А что привезти двум учителям? Понятно, что нужны книги, но где их взять? Кое-что у меня поднакопилось, так ведь жалко! У меня библиотека небольшая, но подобрал то, что можно читать и перечитывать. Решил, что оторву от сердца книгу Алексея Толстого «Петр Первый». Знаю на сто процентов, что у родителей Нины его нет, потому что я когда-то давно, в восьмидесятом году привез им «Петра» из Москвы, после Олимпиады, и тесть был ужасно рад.

Значит, в подарок книгу, а еще, конечно же, коробку конфет «Птичье молоко». Как же, гость из Череповца, да без этого невероятного деликатеса? Только вот его ещё достать надо. Сей фирменный продукт городской «кондитерки» не зря носил сакраментальное название — все про его существование знали, но в продаже застать никому не удавалось. Придётся идти на поклон к участковому, на чьей территории находится фабрика, и долго выслушивать его стенания по поводу того, как мы все ему надоели, где мы у него сидим и где бы он всех нас хотел видеть. Так-то он парень отзывчивый, и заветная коробочка у меня, конечно, будет. За деньги, само собой.

Кадуй, где проживают родители Нины, это не город и не деревня. В разные времена его называли то рабочим посёлком, то посёлком городского типа — ПГТ. Кто-то даже считает, что он совсем как маленький Череповец. А по мне, так он сам по себе, зелёный, уютный, тихий, с воткнутыми в сосновый бор пятиэтажками. Зашёл за дом — и уже лес. Милота!

Есть Старый Кадуй — исторический, отстроенный в начале 20 века, состоящий из деревяшек и некого количества двухэтажных кирпичных домов, а есть Новый Кадуй, застроенный панельными пятиэтажками 70-х годов двадцатого века. Новый Кадуй называют в народе просто и коротко — ГРЭС

Поселок начинается с железнодорожной станции. Вначале ее собирались основать в деревне Кадуй Череповецкого уезда, потом передумали, и обустроили небольшой вокзал в пяти верстах, но название сохранили. С тех пор так и соседствуют географические тёзки, внося сумятицу в умы приезжих: райцентр Кадуй, а неподалёку — деревушка с таким же названием.

Построили станцию в соответствии с потребностями паровозов. А у паровозов какие потребности? — Вода да дрова. Значит, пришлось ставить водонапорную башню, склад для дров (напомню, если кто-то забыл, что наши паровозы долго ездили на дровах), жилой дом для станционной прислуги. А как же пассажирам без буфета? Буфет — это опять-таки и обслуга, и продукты, которые подвозили крестьяне. А дальше — пошло-поехало. Станция — это возможность отвозить товары в Череповец, в Вологду или в противоположную сторону — в Петербург. Стало быть, нужны и склады, и лавки и прочая, извините, инфраструктура. Окрестные купцы почесали-почесали затылки, да и решили перебираться поближе к своим товарам.

Не успели оглянуться, как вокруг станции вырос поселок, стал разрастаться, а в моем «прошло-будущем» население Кадуя сопоставимо с населением некоторых городов Вологодской области. Что любопытно — в отличие от иных райцентров, количество жителей не уменьшается. К слову — поселок мог бы повысить свой статус и стать городом, но жителям это невыгодно. Говорят, каких-то выплат могут лишиться, а престиж — вещь хорошая, но вместо масла на хлеб не намажешь.

Когда мы с Ниной вышли из междугородного автобуса, я посмотрел направо. Помнится, там был ларек, где продавалось вино.

Все на месте! И нестройная очередь «аборигенов», терпеливо ожидающая, пока мрачная тетка в захватанном фартуке с помощью шланга, словно автолюбитель со стажем, «подсосом» разольёт вино из бочки по трехлитровым банкам и бидончикам. Правильно, из такой тары дальше разливать куда удобнее, нежели каждый раз «подсасывать» в стакан.

— Райисполком второй год обещает закрыть, но только обещает, — вздохнула Нина. — Жизни нет от этих пьяниц. И как людям хочется столько пить?

Я только покивал. Ларек, где продается на разлив креплёное вино цвета черничного варенья — это такая северная экзотика, но для приличных людей ещё и головная боль. Для моих коллег, впрочем, тоже. С другой стороны, а чему тут удивляться, если в посёлке функционирует настоящий винзавод? Сплошная экономия на том, что называется плечом пробега: сварил зелье — и сразу к вокзалу, пока не выдохлось.

Не удержавшись, процитировал:

— Она спокойно служит в ресторане,

В котором дело так заведено,

Что на окне стоят цветы герани,

И редко здесь бывает голос брани,

И подают каду́йское вино.

— А чьи это стихи? — вскинулась Нина. Правильно, в институте преподаватели такие стихи студентам вряд ли рекомендуют.

— Николая Рубцова, — пояснил я.

— Рубцова? — удивилась моя невеста. — Странно. Я недавно его сборник читала — нет там ничего подобного.

— Ты, наверное, про «Звезду полей» говоришь? — решил я проявить эрудированность.

Да и не так много прижизненных сборников стихов вышло у самого выдающегося поэта Вологодчины. Тем более, что в 1970-е годы Рубцова еще никто не считал ни великим, ни классиком. Это в 21 столетии великих и выдающихся поэтов много, и сборники у них выходят регулярно, а в семидесятые годы прошлого века с этим сложнее.

— Нет, я про «Сосен шум». Мама была в Вологде, на встрече с Рубцовым, купила книжечку и даже автограф взяла.

А вот про этот сборник я отчего-то не слышал. Но точно, что стихотворение про ресторан-поплавок и кадуйское вино в него не вошло. Придется выкручиваться.

— Я это стихотворение в какой-то газете читал. Не то в «Вологодском комсомольце», не то еще где-то.

— В «Комсомольце»? — еще больше удивилась Нина.

— Нин, ну честно, уже и не помню. Помню только, что стихотворение Рубцов написал, вот и все[1].

В сотый раз проклял себя за длинный язык. Ну зачем читать стихи, о которых пока мало кто знает? Даже Леонид Вересов — мой друг и большой исследователь творчества Николая Рубцова еще только-только на истфак Вологодского «педа» поступил.

Чтобы соскочить с опасной темы, заторопил Нину:

— Пойдём скорей! Чего тут стоять, мёрзнуть.

До улицы Строителей идти не так и долго, всего минут сорок — пустяки «по сельской местности», как говорят у нас в городе. Но пройтись пешочком по ослепительно чистому, не то, что в Череповце, снегу оказалось не судьба — на площадь живо выкатил вездеходный автобусик марки ПАЗ с гордой табличкой «2» над лобовым стеклом. Ага, прикинул я, значит в нынешнем Кадуе как минимум два маршрута автобусного сообщения. Что ж, придётся ехать — не обижать же местного перевозчика. В салоне кроме нас ещё несколько человек. Я вознамерился лицезреть проносящиеся мимо нас пейзажи, но не тут-то было. Водитель явно экономил на отоплении салона, и все окна заросли снежной бахромой. Нина отнеслась к этому обстоятельству спокойно, оплатила свой проезд (жениху кинуть пятачок в кассу за неё не позволила), а на мой опасливый взгляд, означавший — не пропустить бы нужную остановку, ни черта же не видно, ответила:

— Мимо базара уж никак не проскочим.

Остановки, разумеется, никто не объявлял, но я и так знал, что «историческая часть» посёлка заканчивается у железнодорожного вокзала, а там пойдут «Советская», «Энтузиастов», «Промышленная». Конечная, как помню, у рабочей столовой СУ ГРЭС, а потом автобус возвращается обратно.

А нам нужна улица Строителей, где проживает семья Полетаевых. Нина еще в Череповце предупредила, чтобы я не вздумал шутить по поводу названия улицы. А я и не собирался. Понимаю, что тех, кто прописан на улице с таким названием (а где такой улицы нет?), уже достали нелепым вопросом: «Вы на Первой улице живете или на Второй?»[2].

А Череповецкую ГРЭС уже достроили? Кстати, почему это находящуюся в Кадуе электростанцию называют Череповецкой? Вопрос промелькнул в голове и бесследно исчез. Вот всегда так. Надо бы уж когда-нибудь всё-таки найти на него ответ. Но вернёмся к ГРЭС. Как мне помнится, строили её как раз в семидесятых. А вот ввели в строй или нет — в голове на сей счёт пусто. И у Нины спрашивать неудобно. Ладно, будем считать, что достроили[3]. В прошлом (тьфу ты, в будущем времени) ГРЭС работает вовсю, модернизируется, да еще умудряется и карпов в пруду разводить. Да что там карпов, сам делал шашлык из маленьких, сантиметров по сорок, осётриков, выращенных там же. Только это уже попозже было, как вспоминается.

Доехали быстро, не успели даже замёрзнуть. Ещё пять минут ходьбы — и мы у цели. Надо пропустить Нину вперёд, а то вроде как это я её к дому веду — непорядок. Я же покамест вроде как ничего не знаю.

И тут случилась небольшая оказия.

[1] Стихотворение впервые напечатано в журнале «Наш современник» в №9 за 1969 год. Кстати, его очень ценил Виктор Астафьев, хотя и считал, что кадуйское вино — дрянь.

[2] Авторы надеются, что нашим читателям не нужно пояснять — откуда пошла глупая шутка?

[3] Первую очередь запустили в декабре 1976 года, вторую — в 1979 году.