Последнее время мне часто снится один и тот же сон. Я — большой начальник, но насколько большой, не знаю, может даже генерал. Хожу по вверенному хозяйству, только вот досада, никак не могу найти свой кабинет. В какой ни зайду — всё чужое. Люди кругом незнакомые, меня не замечают: то ли не видят, то ли игнорируют. И обидно мне за такое безразличие, и одновременно облегчение какое-то испытываю, что конфуза моего никто не замечает. А просыпаюсь всегда в один и тот же момент: вижу дверь, табличку на ней, там про меня написано. Не понимаю, что именно — каракули незнакомые, но уверен, что про меня. Берусь за ручку, открываю дверь — и баста! Финиш! Приехали! Открываю глаза.

Быстренько зажмуриваюсь снова — вдруг повезёт, увижу, наконец, что за этой проклятой дверью. Так ведь нет — ни разу не удалось. А сон яркий, каждую пылинку вижу, даже запахи обоняю.

Вот лежу после пробуждения и думаю — к чему бы это? Молодому набегавшемуся за день организму положено спасть крепко и без сновидений. Или мой мозг, таща на себе две личности, по-другому работает? А может, наоборот, сигнал мне подаёт какой-то? Так ведь вроде у меня всё в порядке: и на службе, и в личной жизни. Новый, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год встретили, как положено, ничем плохим не занимались: я — на дежурстве, Нина к родителям ездила.

Был тут, правда, один случай на прошлой неделе.

Давно замечено, что год в начале своём как-то медленно раскручивается до привычной динамики, как будто всё никак проспаться не может после праздничных событий. В райотделовской книге учёта происшествий — тоже затишье. Так, мелочь всякая. В такие-то дни бывает, правда, и убийства случаются. Но я вам тут скажу крамольную вещь — иное убийство полегче будет для раскрытия, чем банальная кража, но это так, к слову. Вот и у нас сегодня тишь да гладь — божья благодать, как моя бабушка в своё время говаривала. Уже стемнело, а на черновичке у дежурного только пара вызовов записана. Кони застоялись, как говорится. Водители периодически выходят стоящие без дела машины прогревать, чтобы радиаторы не заморозить, сердятся — бензин в трубу, а пробега ноль.

Такая обстановка расхолаживает. Появляется надежда, что и дальше всё так же мирно покатится. Вот тут как раз всё обычно и начинается.

Мы в тот момент все в дежурке были: дежурный с помощником, следователь Петухов и я, болтали обо всём и ни о чём. Времени около десяти вечера. Дежурный время от времени отвечал на звонки и снова присоединялся к нашему трёпу.

И тут забегает в райотдел женщина, явно не в себе, склоняется к прорезанной в стекле «амбразуре» и что-то взволнованно тарахтит, ничего не понять. Капитан Якуничев приглашает её зайти в дежурку, дескать, успокойтесь, гражданочка, и давайте всё по порядку.

Женщина сбивчиво, перескакивая с одного на другое кое-как рассказывает свою историю и вот что получается. У неё украли ребёнка, пяти годиков. Пришла она в детский сад в седьмом часу вечера, а Лёшеньки нету! Где Лёша? Воспитательница в свою очередь удивилась — так за ним же папа приходил, ещё час назад. Сказал, что сегодня он заберёт мальчика, а вам вроде как некогда. И Лёша с ним спокойно пошёл, спросил только, почему мама не сказала, что ты придёшь? А мужчина ответил, что это такой сюрприз, что они сейчас пойдут лошадок кормить. Но дело в том, что никакой папа за мальчиком прийти не мог, потому что папа уже год как сидит.

Я слушал сбивчивый рассказ женщины и удивлялся — это какие же времена стоят? Времена непуганных… дальше просилось одно слово, но я не стал никого огульно обижать. Кто ни придёт за ребенком, тому и отдадим, потому что, если уж пришёл, значит надобность такая имеется, а стало быть, и право на это. Вспомнилось, что в знакомой семье такую же вот кроху ходит забирать из детского сада старшая сестра. А старшей сестре самой годков от роду восемь или девять. Так им ещё четыре остановки на трамвае ехать. С другой стороны, а что поделать, если родители со своей работы до закрытия садика никак не поспевают?

Я слушал рассказ, и что-то странное зарождалось в моей голове, какая-то параллельная картинка. Тот же морозный январь того же семьдесят восьмого года, тот же рассказ о пропаже мальчика. Тот, да не тот! Дежавю?

Дежавю в моём случае означает только одно — я помню это из первой моей жизни. А упоминание о том, что они пойдут лошадок кормить, окончательно расставило всё по местам.

В тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить.

Интересная штуковина — наша память. Тут помню, а вот тут — ни капельки. Ничего больше из прошлой жизни про тот день у меня в голове не осталось. А этот случай, как на ладони. И память подсказывает, да нет, она кричит: надо спешить!

Я взглянул на часы — двадцать два ноль-ноль.

— Мужики, кто знает, во сколько отправляется московский поезд?

Дежурный Якуничев тоже посмотрел на часы и авторитетно заявил:

— Гарантирую — где-то через полчаса.

Ох уж это его «гарантирую», ничего толком не знает, а гарантировать берётся. Для верности накрутил на телефонном диске «09».

— Справочная. — прошелестело в трубке сквозь какие-то шорохи и завывания. Вот почему, как справочная, так сразу плохо слышно?

— Барышня (откуда у меня эта «барышня» взялась?), во сколько отправляется поезд Череповец — Москва?

— В двадцать два сорок. И я вам не барышня.

Я положил трубку, не тратя времени на благодарности и сожаления о том, что на другом конце провода находится отнюдь не барышня. Надо было спешить.

Сейчас не до объяснений, что да почему. И не до маскировки своих действий. Я согнал помдежа со своего места за пультом и велел ему успокоить женщину, а заодно и посадить её на стул ко мне поближе.

Нажал клавишу прямой связи с линейным отделом милиции. Если у нас до сей минуты в райотделе была тишина, то у железнодорожников, судя по всему, царил тотальный покой. Похоже, дежурный пока ещё не проснулся от моего звонка и соображал с трудом.

— Срочная ориентировка. — заорал я в трубку в надежде поскорей пробудить лентяя. — Принять меры к задержанию гражданина…

Память услужливо открыла для меня свои архивы — Быкова…

Я взглянул на женщину.

… Константина Константиновича… — послушно прошептала она, правильно истолковав мой взгляд.

— Имеет намерение отбыть в сторону Москвы, вероятней всего в общем вагоне. На руках справка об освобождении. Статья сто тринадцатая. При нём мальчик пяти лет, зовут Лёша. Одет в серое зимнее пальто с чёрным цигейковым воротником, чёрную цигейковую шапку на резинке, красные рукавички, тоже на резинке. На ногах чёрные валеночки с галошами.

Я периодически взглядывал на женщину — так ли всё? Она только успевала согласно кивать головой. В глазах стоял суеверный ужас, смешанный с вопросом — откуда?

— Давай, камрад, давай, шевели… сам знаешь чем. Скоро поезд ту-ту!

Всё! Я отвалился на спинку стула и выдохнул. Как будто долго бежал, и теперь можно маленько отдохнуть. В дежурке стояла тишина. Похоже, всё присутствующие хотели задать мне один и тот же вопрос: и что это было? Я вяло махнул рукой — понимайте, как хотите. Теперь надо было просто ждать. Никакие другие меры уже не помогут.

В дежурке звонили телефоны, на звонки что-то отвечали, но общая атмосфера ожидания дальнейших странностей никуда не делась. Никто не разговаривал. Только Якуничев робко спросил у меня:

— Может объяснение с гражданки возьмёшь?

Я только махнул рукой — потом.

В помещение шумно ввалился наряд постовых, погреться и покурить по-человечески в тепле. На них зыркнули так, что они стушевались и без всяких вопросов тихонько слились в дальний конец коридора.

Наконец раздался зуммер прямой линии с железнодорожниками. Я схватил трубку.

— Ну что, камрад, — послышался слегка насмешливый и вовсе не сонный голос тамошнего дежурного, — твои бандиты у нас. Оба. Так что шли карету. И это… как там, шевели, сам знаешь чем.

Ишь ты, остряк! Но всё-таки хорошо, что они успели.

Через полчаса, которые, наверное, показались матери ещё одной вечностью, похитителя и мальчика привезли в райотдел. Мальчишка вовсе не был испуган и весело крикнул маме:

— А ты почему с нами лошадок кормить не поехала?

И никаких дефектов речи в его возгласе не слышалось. Я улыбнулся, потому что это было просто замечательно.

А в тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить. Сначала выясняли у вконец потерявшей рассудок мамаши что к чему. Потом оказалось, что скорей всего ребёнка забрал отец, а это совсем другое дело — имеет право. Ну и что, что он судим? Брак у вас не расторгнут, он родительских прав не лишён, так что разбирайтесь с мужем сами. Может быть, он с мальчиком уже домой пришёл, а вы тут истерите.

Несколько смущало, правда, что муж — истязатель и семейный дебошир по словам Алёшиной матери должен был сидеть в тюрьме. Но, стало быть, освободился. По статье за истязание больше года обычно не сидели, да и такое-то случалось крайне редко. Опять же, беглецов с такой статьёй зафиксировано не было и быть не могло. Кто же побежит за бо́льшим сроком, чем уже есть? Так что милиции особо здесь и делать нечего, да ещё ночью. Ориентировку, конечно, дадим, а завтра уж и начнём проверять всё, что положено.

Мальчик обнаружился на следующий день без всяких наших к тому усилий. Ориентировка всё-таки помогла. Картина оказалась следующей.

Быков с мальчиком благополучно сел на поезд и быстренько напился в зюзю. Напился — и потерял ребёнка. Мальчик, первый раз в своей маленькой жизни оказавшийся в поезде, умудрился выйти из вагона в Вологде вместе с другими пассажирами, думая, что так и надо. Потом куда-то шёл вместе со всеми, потом ещё за каким-то дядей. А потом куда-то все потерялись.

Ребёнка, замёрзшего и описавшегося, уставшего плакать, нашла на лестнице пятого этажа одного из привокзальных домов старушка, которой зачем-то, но явно на Алёшкино маленькое счастье, приспичило выйти среди ночи из квартиры на площадку. От пережитых потрясений мальчик стал заикаться и никак не мог назвать свой адрес, хотя и твёрдо знал его. Потом приехавшая милиция, с горем пополам расшифровавшая из его мычания, где мальчик живёт, никак не могла взять в толк, почему он называет несуществующий дом на улице Ленина, пока сотрудники не сообразили, что улица Ленина есть не только в областной столице, но и в каждом мало-мальски приличном городе, и надо поискать там.

Мальчика благополучно вернули домой, но он так и остался заикой. Не помню откуда, но почему-то я знал это. Быкову, понятное дело, ничего не было. Вот такая история.

Однако воспоминания воспоминаниями, а надо работать.

Получившая своё чадо целым и невредимым, счастливая мамаша сразу засобиралась домой — поздно уже, спать пора. Будто и не она только что требовала поставить на уши весь город, мало ли, что ночь на дворе. Со своим благоверным, который и впрямь только сегодня освободился из Шекснинской колонии, она общаться категорически отказалась и даже смотрела демонстративно в другую сторону.

— Вы только накажите ему, чтобы к нам с Лёшкой — ни ногой. Пусть живёт, где хочет. — громко заявила женщина, видимо, больше для мужа, чем для нас.

Когда я брал с неё объяснение, она вся извелась, страстно желая спросить меня о чём-то и не решаясь — и губы прикусывала, и рукавички постоянно теребила, не замечая, что уже на одной из них появилась дырка, и голову вскидывала — вот сейчас, сейчас! Но так и не спросила. И только перед тем, как уйти, она всё-таки осмелилась:

— Товарищ милиционер, а откуда вы всё это… так сразу… Я же вас никогда…

— Милиция знает всё. — сурово объявил я.

— Ну да, конечно… — задумчиво и не очень уверенно согласилась женщина. — А этого, — она замялась, потом кивнула головой на своего непутёвого супруга, — куда?

— Посидит у нас до утра, а потом отпустим. Так ведь, Павел Анатольевич? — это я уже к Якуничеву.

Тот согласно кивнул.

— Ну да, ну да. — опять же неуверенно согласилась женщина. Она явно хотела задать ещё какой-то важный для неё вопрос, это было отчётливо видно по её быстро меняющейся мимике, но так и не решилась. Вместо этого только спросила:

— Нам уже можно идти?

И тут встрепенулся водитель, тот самый «Боря сорок кэмэ».

— Да куда же ночью-то? Давайте я их отвезу? — обратился он в общее пространство. Толич, — это уже к дежурному, — давай, а? Машину хоть прогрею.

Дежурный согласно махнул рукой, и они укатили.

При досмотре котомки Быкова среди нехитрого скарба вчерашнего зэка обнаружились две бутылки «Коленвала»[1] по три — шестьдесят две, одна из них уже ополовинена и заткнута газетным чопиком — заряд, вполне достаточный, чтобы потерять не только сына, но и самого себя.

После того, как похитителя-неудачника определили в камеру, и в дежурке посторонних не осталось первым очнулся помощник дежурного:

— Лёшка, ну ты даёшь! Ты как догадался про вокзал-то?

Я ничего не ответил, попробовав заменить слова туманной многозначительностью своей физиономии. Помдежа это не устроило:

— А приметы пацанёнка? Ты как будто сам его в садик собирал! Признавайся, было дело?

Павел Анатольевич подлил масла в огонь:

— И фамилию этого козла первый ты назвал, а не тётка — я внимательно наблюдал.

Всё! Обложили. Товарищи по оружию наступали, в глазах горела хищная жажда изобличения лгуна, каковым я скорей всего выглядел в их глазах. Теперь не отстанут, пока не услышат хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Если не представить убедительный рассказ самому, они его придумают без моей помощи. И ход их мыслей будет прозрачным и выпуклым — Лёха завел себе пассию с ребёнком, пока её законный супруг сидит в тюрьме, а может даже он, Лёха, сам его туда и упрятал. И тогда вся история объясняется очень даже просто.

Мне такой разворот событий вовсе не нравился. То, что молва обязательно докатится до Нины, было несомненно. И чем больше я буду доказывать, что не верблюд, тем меньше она мне будет верить. Вот уж воистину, каждое доброе дело наказуемо. Я, правда, ни минуты и не думал, что совершаю какое-то добро. Мне было важно успеть сделать то, что я сделать был просто обязан. И никакого тут самолюбования — смотрите все: я делаю доброе дело! Восхищайтесь немедленно!

— Ребята, да погодите вы! — начал я строить шаткий мостик своего спасения. — всё предельно просто. Человечек мне один маякнул, что сегодня…

Я посмотрел на часы.

— … уже вчера из Шексны откидывается какой-то кент, который собирается выкрасть своего сына, и кликуха у него «Бык». Я ещё подумал, что так себе информация. Мало ли каких планов себе ждущие освобождения готовы нарисовать. А тут вечером всё и сложилось. Совпадение…

По глазам моих коллег было видно — не верят. Начни оправдываться дальше — будет ещё хуже. Это я знал по своему и чужому опыту. Известно, что оправдывающийся всегда виноват.

— Да ну вас к чёрту! — начал было я, — хотите верьте, хотите — нет.

И тут в разговор вступил вечно скептический следователь Петухов. Он упёр свой прокуренный указательный палец прямо в жёлтую пуговицу на моём кителе и сурово спросил:

— А вообще, из-за чего сыр-бор разгорелся? Что ты тут истерику развел? Всем вперёд! Срочно вышлите пять мотоциклетов с пулемётами![2] Арестовать негодяя! А что произошло, если вдуматься?

Он убрал от меня свой палец и воздел его к потолку:

— А если вдуматься, — противным голосом общественного лектора начал он, — то отец без спроса матери забрал своего сына из садика. И что? — И всё! Куда тут милиция должна приложить свои усилия?

Петухов обвёл взглядом дежурку и сам ответил на поставленный вопрос:

— А никуда! И все ваши действия, как бы к ним не относились присутствующие — избыточны. Вот так-то мой юный друг.

И он покинул дежурку, всем своим видом выражая несогласие участвовать в дальнейшем обсуждении.

А горячая дискуссия продолжалась и даже ещё больше разгорелась, когда я тоже вышел из дежурки, но далеко не ушёл, решил послушать. В разговор врезались ещё два участковых, освободившихся после дежурства в ПМГ[3]. Уж не вернуться ли мне назад, в гущу полемики? Но, сказать правду, у меня цугцванг, выражаясь шахматным языком: что бы я ещё ни сказал, всё будет не в мою пользу. Малодушно подумалось: а может и не надо было ничего предпринимать? Пусть бы всё катилось естественным путём.

С минуту я покрутил в голове последнюю мысль, потом устыдился своего малодушия. Вот вырастет мой тёзка абсолютно нормальным парнем без всяких там речевых дефектов, и это уже хорошо. Прислушался к гомону за дверью.

— Да нет же! — звенел там голос ещё не поражённого профессиональным цинизмом помощника. — Вы не понимаете! Лёшка каким-то непостижимым образом нашёл единственно правильное решение. Я не знаю, как у него это получилось, но он… он…

…экстрасенс, мысленно добавил я за помдежа. Именно это слово просилось в контексте его пламенной речи. Но нет, этот термин пока ещё не в ходу. Как там парень выкрутится? А парень выкрутился, закончив, наконец, своё выступление так:

— … да он… он колдун!

Громкое ржание, именно ржание, а не просто хохот завершило пламенную речь помдежа. И это было хорошо. Если народ смеётся, значит всерьёз не воспринимает. Однако, на следующий день я всё-таки несколько раз слышал за своей спиной шепоток — колдун. Это в годы-то исторического материализма, социалистического реализма и этого, как его… эмпириокритицизма! Неужто прилипнет ко мне новое прозвище?

[1]На этикетке бутылки буквы в слове «водка» располагались то выше, то ниже. Народ тут же не преминул сравнить надпись с полезной деталью двигателя внутреннего сгорания.

[2] Скептический следователь Петухов демонстрирует знакомство с произведением М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

[3] ПМГ — подвижная милицейская группа.