Булочка вошла внутрь переговорного пункта, а я подошёл к одному из больших арочных окон, начинавшихся чуть ли не от земли и предоставлявших прекрасную возможность видеть всё, что происходит в ярко освещённых внутренностях помещения. Вот Комарова осмотрелась, прислушалась к чему-то, потом тихонько уселась на длинный двухсторонний диван, разделяющий пространство вдоль ровно пополам. Что ж, зайдём и мы. Кого может заинтересовать молодой мужчина в накинутом на голову капюшоне и с двумя обувными коробками в большой авоське? Надеюсь — никого.

Зал встретил меня душной теплотой и переливающимся волнами шумом. Кричали люди в кабинках, периодически вокзальным голосом взывал динамик под потолком. Воззвания были примерно такие: Иркутск!… Седьмая кабина!… Пять минут!… Иркутск!… Погорелка!… Первая кабина!

Не знаю, как в Погорелке, и где эта Погорелка вообще, а в Иркутске поди-ка уже ночь. И сидит там вот в таком же переговорном пункте тот, кого жизнь заставила обязательно поговорить с Череповцом. А может и не так всё. Может дальний абонент сидит дома на мягком диванчике и забот никаких не знает, да и новости у него сплошь приятные. Всё может быть. А вот зачем здесь Булочка? Надеюсь, скоро узнаю.

Я поглядывал на Комарову. Та осторожно осматривалась по сторонам и чутко прислушивалась к объявлениям из динамика. Очень похоже, что она здесь далеко не завсегдатай, может даже впервые. Однако, оставаться мне внутри помещения всё-таки опасно. Обидно было бы «засветиться». Пойду-ка на улицу, займу старое место у окна.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Сидящая спиной ко мне Булочка вдруг вздрогнула, вытянула шею, прислушиваясь к чему-то, потом оглядела зал и быстро засеменила к кабинке номер три. Во-о-т, теперь и мы снова зайдём в переговорный. Но сначала засечём время — 15:10. Пригодится.

Ничего внутри не изменилось. Тот же шум, то же броуновское движение ожидающих своей очереди посетителей. В такой суматохе мне ничего не стоит задумчиво постоять у третьей кабинки. За матовым стеклом смутно угадывался силуэт моей подопечной. Я возблагодарил существующую телефонную связь — люди в кабинках кричали так, как будто они разговаривали со своими собеседниками без применения телефона. Мне было прекрасно слышно всё, что произносила Комарова. Да она ещё будто специально для меня время от времени повторяла то, что слышала в трубке. Только вот противный динамик под потолком порой микшировал звуки и делал какие-то куски разговора неразборчивыми.

Булочка, для которой сейчас весь мир съёжился до одного квадратного метра площади кабинки и бестелесного голоса в трубке, кричала, совершенно не заботясь о том, слышит её ещё кто-нибудь или нет:

— … да!… Поняла, Серёжа!… Хорошо, не буду!… Ты бы приехал… Вовка… Вчера папиросы в портфеле… Да… Принёс… Почему Уренгой?… Какой, Новый? Ага… Поняла… Алло!… Алло!… Да, теперь слышно… Ровно через неделю, поняла… Пятнадцать… Поняла… Здесь, поняла… Будем. Почему нет?…

Разговор уже закончился, но Комарова всё не выходила. Уже новый разговор был заведён в эту кабинку. Мужичок перед дверью досадливо посматривал на часы и постукивал в дверь, но войти не решался. Динамик под потоком нервничал:

— Третья кабинка! Ленинград! Разговаривать будете? Время идёт!

Наконец Комарова открыла дверь и ни на кого не глядя устремилась к выходу. Я только и успел заметить её перевёрнутое лицо. М-да, похоже, тётке нелегко достался этот разговор. Вот сейчас, по-хорошему, её бы под белые ручки да на серьёзную беседу: откуда, куда, зачем? Ну, и так далее. Момент самый тот. Но!

Но нельзя. Это не моя игра. И я давно уже не знаю, что там происходит по этому делу. Может, всё уже прояснено, а может задействованы какие-то другие планы. Так что не суйся ты, товарищ Воронцов, со своей инициативой, дабы не попасть впросак. И очень даже хорошо, что мне никуда не придётся тащить эту несчастную тётку и выдавливать из неё правду.

Но Пантелееву я всё-таки позвонил. Как пришёл в кабинет со своими коробками, так и позвонил. Пантелеев оказался на месте.

— А-а, Лёша, привет! Ты по делу или так просто? А может, соскучился? Не по мне, конечно! По совместной работе.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Василий, а вы нашли своего Комарова?

Пантелеев тут же насторожился:

— А в чём вопрос?

— Не нашли, значит. — догадался я.

— Работаем. — уклонился от прямого ответа Пантелеев.

— Тогда слушай. Девятнадцатого апреля в пятнадцать ноль-ноль состоится телефонный разговор между супругами Комаровыми. Александра Александровна будет на переговорном пункте, что на Верещагина, а её дражайший супруг — в Новом Уренгое.

Трубка долго молчала, Потом Пантелеев робко спросил:

— Это розыгрыш?

— Ни разу! — заверил его я.

— Тогда откуда?

— Оттуда! — сообщил я голосом похмельного Семёна Семёныча Горбункова.

Но долго водить товарища за нос посчитал неправильным. Да он и не собирался «водиться».

— Выкладывай!

И я выложил. Пантелеев начал было неконтролируемо радоваться, потом спохватился: всё-таки щенячьи восторги не по чину будут. Скучно поблагодарил меня, дескать. так-то мы и сами были в двух шагах от разгадки, а ты только слегка ускорил события. Но в конце разговора не утерпел:

— Нет, Воронцов, ты всё-таки колдун. Ты притягиваешь события. Вот представь: одна минута — и вы могли разминуться с Комаровой, или она прошла бы где-нибудь не там, или бы ты посмотрел в другую сторону. А может быть ты эти события сам и создаешь, но не осознаёшь этого?

— Ты что, Вася, Кастанеды[1] перечитал? — неосторожно брякнул я. И сразу попался.

— Какой ещё кастанеды? — недоумился Пантелеев.

Пришлось выкручиваться. Про этого деятеля широкие народные массы в СССР пока ещё, видимо, не осведомлены. И не только широкие, но, получается, и достаточно узкие. Я наборонил что-то про тибетских шаманов, у которых будто бы обряд есть для расширения сознания с использованием неких высушенных пустых плодов, звучащих как кастаньеты. Кастанеда — кастаньеты: какая разница? Добавил многозначительно, что читал об этом в журнале «Наука и жизнь».

— А ты разве не читал?

Пантелеев не захотел выглядеть бескультурным в моих глазах и туманно подтвердил, что да, тоже вроде читал когда-то про такие дела, но его они не интересуют, вот и не запомнил. Доверие было восстановлено, и мы расстались друзьями. Подозреваю, что дальше товарищ Пантелеев включил аллюр три креста. И молодец. И правильно.

А я подумал, не слишком ли лихо истолковал бессвязные реплики Комаровой? Может, они и не об этом договаривались? Но тут же успокоил себя, что информация в любом случае полезная и дающая возможность работать дальше. А то у них там, похоже, «дупель — пусто», как говорят у нас в Одессе.

И выбросил Булочку-Комарову с её таинственным мужем из головы. Тут своих дел выше крыши.

Только вот заняться этими делами вплотную оказалось не судьба. Не успел прочитать свежий материальчик по травме некоего достойного гражданина, полученной в процессе дискуссии «на троих», как в дверь заглянула Лидочка Соколова, наша комсомолка.

— Ой, Лёша, хорошо, что ты на месте! Тут такое дело, такое дело… Часа два назад Барыкин приходил, тебя разыскивал. А сам какой-то смурной, в глаза не смотрит, всё в сторону старается косить. А потом я гляжу, мамочки ро́дные — у него синяк под глазом! Да что там синяк — целый фингалище! Чем-то замазан, но всё равно очень заметно. Так он мне кулак показывает, хорошо в коридоре никого — обед: ты молчи! Никому чтобы ни слова, только Лёшке скажи — пусть меня обязательно найдёт. Вопрос жизни и смерти. А я, дескать, на опорнике буду.

Стрекоча про всё это, Лидочка тем временем пробралась в кабинет и уселась напротив меня с завершающей многозначительной репликой:

— Вот!

Уж я-то Саньку знаю. Если у него вопрос жизни и смерти, значит влип. И влип, скорей всего, по своей традиционной линии — по женской. Получил бы, как положено настоящему милиционеру, при исполнении, так уже и материал был бы зарегистрирован, и злодей уже сидел в клетке и каялся. А не сидел бы если, так вся милиция на ушах стояла. Милицию обижать нельзя.

— Что теперь делать? — это Лидочка.

— А что делать? Ты кому-нибудь говорила? — спросил я, думая свою думку.

— Нет… пока.

— Вот и не надо. Не будем горячку пороть. Поняла?

Лидочка согласно закивала. А уже на выходе из кабинета уточнила:

— И Фёдору Палычу не говорить?

Это она про нашего замполита.

— Ему — тем более. — отрезал я.

И Лидочка упорхнула. А я задумался. Что, неужели Санька взялся за старое и получил от кого-то из обманутых мужей? А ведь вроде бы остепенился, за ум взялся. С ребенком тетешкается, с Людмилы своей пылинки сдувает. Да и я что, зря поступался своими коммунистическими принципами и идеалами, когда договаривался с родителями о крестинах Санькиного сына?

Я тяжко вздохнул, потянулся к телефону. Подтащив к себе тощенькую книжицу телефонного справочника, неизвестно зачем загрифованного под ДСП,[2] накрутил номер опорного пункта.

— Барыкин на проводе, — отозвался мой друг.

Ага, если «на проводе», значит Саня уже «плеснул на каменку». Другие-то может и не заметят, но меня не проведёшь. А вот голос унылый — не помогло, стало быть, лекарство.

— Сань, привет. Что у тебя стряслось?

— Леха, выручай! — оживился голос в телефонной трубке. — Тока не по телефону. Приходи сюда, а?

До Санькиного опорника рукой подать — минут семь быстрым шагом. Надо идти, а то как бы чего не вышло. Когда у тебя синяки на физиономии, на душе кошки скребут, а на боку «Макаров» с шестнадцатью крутобокими близнецами, всё может случиться. Мало того, что пулю в висок пустит, так и с собой прихватить кого-нибудь сможет. Были в нашей истории и такие события.

Барыкин был один. Опорный пункт, он потому и опорный, что использовать его удобно, а всё время торчать здесь не обязательно. Вот и сейчас председатель, верно, ушел по своим делам, а детские инспектора тоже на своих родных территориях, появятся позже отчёты писать да с карточками возиться.

Санька выглядел непрезентабельно — мало того, что синяк, так еще и щетина, переходящая в бороду, морда опухшая. Снять мундир, станет похож на бомжа. Синяк, похоже, тональным кремом замаскирован. Где он его и взял? У нас, насколько помню, тональные кремы еще не выпускают, он проникает в СССР откуда-то из-за «бугра», страшеннейший дефицит. Впрочем, замазывать синяки тональником бесполезно — все равно заметно.

И пребывал мой друг в глубокой прострации, свидетельством чего являлась слегка початая бутылка водки, стоявшая перед ним. Рядом — пустая рюмка. Барыкин вообще эстет. Все нормальные люди пьют либо из стаканов, либо из чашек с кружками, а у этого, вишь, рюмки в столе хранятся. И не абы какие, а граненые.

— Выпьешь со мной? — мрачно поинтересовался Санька.

Я взглянул на часы — начало шестого. Надо бы, конечно, на вечернюю оперативку к дяде Коле, а то я в последнее время частенько отлынивал от этого важного дела и рисковал исчерпать кредит доверия, так сказать. А вечерний сбор -это правильно. Это я вам как будущий начальник скажу. Как без него начальник узнает, что его армия жива, здорова, потерь не имеет и много полезного сделала за день?

А вот водки совсем не хочется. Но придется составить Саньке компанию, иначе разговора по душам может и не получиться. Ты, видишь ли, такой весь правильный и чистенький, а я дерьмо на лопате. Какое уж тут доверие.

Только сначала позвоним Джексону, пусть отмазывает меня, как может. Потому как видно мне, что получасом здесь не обойтись.

Барыкин выпил свою рюмку залпом. Выпил и я. Кивнул на синяк, проступающий сквозь тональник:

— Что стряслось? Достойный соперник нашёлся? Штаны-то успел надеть?

Санька на мой едкий сарказм не повёлся.

— Хуже. Я вчера Людку с ее бывшим застал.

— В смысле, застал? — обмер я. — В постели, что ли?

Понимаю, в жизни все бывает: увели жену от законного мужа, а та потом локти кусает, вернуться хочет. А если бывший простит, так и возвращается. Но тут-то и развод был, и официальная регистрация брака, и ребенок. Впрочем, и так бывает, когда жена возвращается к бывшему мужу вместе с ребенком от другого мужчины. Не уверен, что станут они жить долго и счастливо, но, опять-таки, за свою долгую жизнь много что повидал.

Но мне казалось, что у Людмилы с Сашкой все серьезно, по-настоящему.

— Ну, чего это в постели? — окрысился Барыкин. — Если бы в постели, убил бы сразу. И то хорошо, что пистолет до того ещё в оружейку сдал… Был бы ствол, пристрелили бы на хрен.

— Так, — хмыкнул я. — Не в постели, так почему застал? Мало ли потребовалось человеку. Документ там какой-нибудь или уточнить что. Ты же сам участковый, знаешь, какие хвосты, бывает, за бывшими супругами тянутся.

— Я вчера с работы пораньше пришел, — принялся объяснять Санька. — Решил Людмилу порадовать, с Данькой погулять. Дверь открываю, а в прихожей этот хмырь стоит, и чего-то они там с моей мило так щебечут.

И все? — сделал я непонимающий вид, хотя сам прекрасно Саньку понимал. Не знаю, как сам бы отреагировал, если бы в комнате Нины застал ее бывшего парня. Нет, его даже и бывшим-то нельзя назвать — так, пен-френд, друг по переписке. В драку бы не полез, но то, что объяснений бы от невесты потребовал, тут и к бабке не ходи. А здесь, как ни крути, бывший муж, с которым, у нынешней жены все уже было. Людмила когда-то рванула за своим избранником из Казахстана, бросив и родителей, и институт. Любила наверняка.

— А я вроде бы спокойно его спросил — дескать, чего припёрся? А он — а твое какое дело? Я не к тебе пришел, а к твоей жене. Она, между прочем, и моей женой когда-то была. А тут как раз вопросик возник, только это не твоего ума дело. Тут уж я и не выдержал: как это не моего ума дело? Я ему сразу в нос треснул, он мне в глаз. Тесно в прихожей-то, не развернуться как следует. А то бы я ему…

Санька сжал кулаки, переживая, видимо, ещё раз волнующее событие. Хм… А ведь у бывшего мужа Людмилы удар отработан в конкретное место. В прошлый раз, помнится, когда Барыкин еще в любовниках был, он тоже в глаз получил и с неделю, если не дольше, «щеголял» с фингалом. Но Сашку я понимаю. Бывший приходит на дом в твоё отсутствие — это же явный сговор у них. Как тут утерпеть, если терпеть совсем не хочется?

— А что Людмила говорит?

— А Людмила ничего не говорит. Заорала на нас, велела обоим выметаться, чтобы Даньку не пугать. Мы ещё в подъезде маленько перемахнулись, тут-то ему как следует прилетело, он и свалил без оглядки. Я было — домой, а дверь заперта, по карманам хвать — а ключи, видимо, в горячке дома забыл. Позвонил, она не открывает. Ну, раз так — пусть так. У меня тоже своя гордость имеется. Пошёл на опорник, морду тональником намазал — он у наших девок из детской комнаты есть, в кабинете заперся да там и ночевал. А сегодня думал тебя в конторе застать, а нарвался на Соколову. Ей всё и сказал. Мне по райотделу -то в таком виде, сам понимаешь, болтаться не резон. Так что опять сюда.

— А что же у тебя рожа кирпича просит? — начал я. — И синяк тут не при чём, другие признаки налицо — небритый, опух весь.

— Так это, — смутился Санька, кивая на бутылку, — вторая. А бриться нечем. Да и зачем? Настроение не то. И вообще, ты сейчас не о том. Сейчас главное — тебе надо с Людкой поговорить.

— Ну ты даёшь! — удивился я. — О чем я должен с твоей женой говорить?

— О том, как нам дальше жить. Скажешь ей, что если собирается к бывшему возвращаться, ребенка я не отдам! Ребенок у родного отца должен расти.

У меня аж челюсть отвисла. Охренел Барыкин. Я что, адвокат по бракоразводным процессам? Ему самому бы надо с женой поговорить, а уже потом все остальное, включая друзей и местком.

Стараясь, чтобы мой тон не звучал назидательно, чего никто не любит, осторожно сказал:

— Слушай, ты сам с ней должен поговорить. Я же, пусть и друг, но посторонний человек. А тут семейное дело, которое только вы разрулить можете. Я бы, на месте Людмилы, послал подальше такого друга, который в семейные дела лезет.

— Мне-то она и соврать может, а тебя уважает, врать не станет, — хмыкнул Санька. — Людка говорит, что она тебя за моего старшего брата считает, хотя знает, что ты меня на три года моложе. Такого как ты, правильного, у которого совета можно спросить. Да и не чужой ты нам, почти крестный отец для Даньки.

М-да, дела. Старший брат, вишь, образцово-показательный. Значит, все равно лезут наружу мои шестьдесят пять лет, замаскированные под двадцать три.

— Ладно, — примирительно сказал я, взял со стола бутылку, убрал ее в стенной шкаф — все равно пить не станем. Обернувшись к Саньке, сказал в приказном порядке:

— Пошли.

— Куда пошли? — не понял Санька. Или сделал вид, что не понял.

— К Людмиле пошли, — дернул я Барыкина за рукав.

Ведь ему, дураку, самому до ужаса хочется пойти к жене, поговорить с ней, помириться, но будет ломаться, делая вид, что гордость не позволяет. Поэтому, я тоже имитировал принуждение, отрывая друга со стула и подводя его к вешалке, где висела шинель. Для сохранения Санькиного самолюбия сказал:

— Сейчас пойдем, я с Людмилой поговорю, а ты в подъезде постоишь и покуришь. Чего мне лишний раз до опорника бегать? Сразу все и скажу.

Мы дошли до дома, в котором Людмила Барыкина недавно получила квартиру. Я позвонил, а Санька отошел и, вроде как, спрятался.

— Сашенька, ты? — донеслось из-за двери, и она немедленно распахнулась. На пороге стояла зареванная Людмила. Увидев меня, суматошно завопила:

— Леша, что с Сашей?

— Да здесь он, здесь, — усмехнулся я, отступая в сторону и выволакивая Саньку. — Забирай свое сокровище, а не то он уже с ума сходит.

Подтолкнув Барыкина в объятия любимой женщины, закрыл за ними дверь в квартиру и перевел дух. Пусть сами разбираются, без меня.

А я может ещё к дяде Коле на разбор полётов успею.

[1] Карлос Кастанеда — американский писатель, эзотерик, оккультист, мистик и т.д. и т.п.

[2] ДСП — для служебного пользования.