За три года после моего первого Рождества в «Брэме» в большом мире произошло многое. Экономика рухнула. Вырос Эмпайр-стейт-билдинг. Сухой закон закончился. Пять тысяч банков разорились. Десять миллионов человек остались без работы. Русские коммунисты убивали десятки тысяч людей. В других странах набирал силу фашизм. В воздухе пахло войной. Всё меньше кинофильмов приносило прибыль. Некоторые голливудские актёры, скатившись от славы к безвестности, от богатства к нищете, кончали с собой.

В мире, полном грозных драм, маленький мир «Брэма» оставался островом покоя и достатка, за что мы были благодарны. Более того, жизнь в стенах поместья была такой приятной и так мало затронутой бедами времени, что, хотя я и писала о тех днях в своём дневнике, я решила не включать их сюда. Одним они показались бы лишёнными событий, а потому скучными. Другие, возможно, возмутились бы такой безмятежностью в пору, когда несметное множество людей выбивалось из сил, — хотя я порой думаю: сколько из этих людей, рассуждающих подобным образом, пошли бы на аттракцион «десять-в-одном», когда следующий карнавал приехал бы в город, и уделили бы его человеческим диковинам не больше внимания, чем зверям в зоопарке.

К 1934 году Франклин и Лоретта работали усерднее, чем когда-либо. Как я со временем поняла, в юности их закалили ужас и трагедия, и они научились обращать невзгоды себе на пользу. Два их недавних фильма стали оглушительными хитами. Кроме того, у них была доля в «Чемпионе», который принёс Уоллесу Бири премию «Оскар» как лучшему актёру в 1932 году, и ещё более прибыльная доля в «Гранд-отеле» с Гарбо и Бэрримором.

Три года означали три дня рождения, а значит, мне исполнилось двадцать, Изадоре — пятнадцать, Гертруде — тринадцать, а нашему Гарри — двенадцать. В те суровые времена дети взрослели быстрее — и те, кто жил на истёртом краю нужды, и те, кому повезло больше и кого, как нас, учили тому, что достаток — это благословение, а не обещание вечного благополучия. Даже для юного Гарри охота за привидениями и прочие ночные игры утратили прежнюю прелесть. Хотя клуб Клайда Томбо официально никто не распускал, он перестал существовать, а мы даже не сразу это заметили.

Изадора выросла в серьёзную пианистку. Она брала уроки с десяти лет, но о музыкальной карьере не думала до лета 1931 года. Именно тогда Хармони, теперь уже миссис Сассман, подошла к Лоретте и сказала, что, занимаясь домашней работой, слушает, как упражняется Изадора. Поскольку многообещающая когда-то карьера Хармони оборвалась двенадцатью годами раньше, после взрыва в Бостоне, ей было мучительно, почти невыносимо видеть, как дарование Изадоры может остаться нереализованным.

— Её учительница, миссис Арнетт, — чудесная женщина, — сказала Хармони, — но её собственного таланта хватило бы разве что учить светских барышень играть на домашних вечерах, когда те выйдут в свет. Она просто недостаточно хороша ни для концертной сцены, ни даже для по-настоящему сильного оркестра. А Изадора и есть настолько хороша, может быть, даже гениальна. Но Элис Арнетт не в состоянии это распознать и, к сожалению, не способна помочь Изадоре раскрыть весь её потенциал.

Поражённая заботой своей горничной, Лоретта сразу перешла к сути.

— Хармони, дорогая, я знаю, какой музыкантшей вы когда-то были, что вы потеряли и с какой самоотдачей относитесь ко всему, за что берётесь. Если вы говорите, что у Изадоры такой потенциал, значит, так и есть. Так не сделаете ли вы для неё то, чего не может миссис Арнетт?

Удивлённая, Хармони сказала:

— О нет. Я бы с радостью, если бы могла. Но с такими руками… Я могу показывать ей отдельные пассажи, но не так, как нужно для публичного исполнения. Уже не могу.

— Музыка живёт в сердце, — ответила Лоретта, — а техника рождается в уме. У вас большое сердце и прекрасный ум, Хармони. Когда учитель показывает ученику несколько тактов или даже больше, ему не нужно играть на уровне Карнеги-холла. Важно, чтобы ученик вдохновился играть лучше своего учителя.

Хармони хотела, чтобы её убедили, а Лоретта была полна решимости её убедить. И вскоре рыжеволосой, веснушчатой миссис Сассман, остававшейся по-прежнему ценной горничной, предложили дополнительное жалованье за работу преподавательницы фортепиано.

Я поклялась помнить так много особенных дней в «Брэме», что хорошо ещё, что память у меня исключительная. День, когда Хармони получила эту вторую должность, навсегда останется одним из них. Она пришла ко мне в комнаты поделиться новостью и была так счастлива, будто до подлинной эйфории ей оставался всего один шаг. Через двенадцать лет после того, как она потеряла всякую надежду на карьеру пианистки, ей казалось, что её сошедшая с рельсов жизнь снова встала на путь. Душа у неё была так добра, что мысль направить Изадору к жизни прославленной музыкантши приносила ей почти столько же радости, как если бы звездой могла стать она сама. С тех пор все мы в этом особенном доме слышали, как игра Изадоры неуклонно поднимается к той высокой вершине, которой, по убеждению Хармони, девочка была способна достичь.

За эти три стремительных года Гертруда превратилась в прекрасную девушку, не утратив ни капли своего эльфийского очарования. Любой комплимент её внешности она отводила с таким видом, будто считала эти слова пустой лестью. Некоторое время я думала, что она так остро стесняется своей изуродованной руки, что, глядясь в зеркало, просто не видит, до чего хороша собой. Однако к своему увечью она, казалось, относилась совершенно равнодушно: не пыталась прятать руку, часто жестикулировала ею. Со временем я поняла, почему она так реагировала на похвалы её красоте: это была самая настоящая скромность, и ничего больше. Когда её спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, в последнее время она начала отвечать, что собирается стать своей матерью.

— Может быть, я стану писать и продюсировать фильмы. Но они уж точно не будут такими мрачными и безысходными, как часть маминых. Если бы вы знали маму только по её фильмам, по этим нуарам, вы бы решили, что она каждое утро просыпается в ожидании, что её ложно обвинят в убийстве и посадят, а каждый вечер ложится спать в ожидании, что её застрелят во сне. Я, пожалуй, хочу быть настоящей Лореттой — делать комедии и мелодрамы, ставить на смех и на хорошие, правильные слёзы. А ещё я могла бы стать музыкальным критиком, ходить по пятам за Изадорой и таким образом поквитаться с ней за то, какой невыносимой старшей сестрой она для меня была.

Как ни нелепо это может показаться, в свои нежные двенадцать лет и несмотря на прежнюю буйность, Гарри стал учёным. Да, как и другие мальчики, он собирал не просто батальоны, а целые армии раскрашенных вручную оловянных солдатиков ростом в два дюйма, и у каждого было стоическое лицо человека, которому не страшна смерть. И да, Гарри нередко сдвигал два игровых стола, воссоздавал знаменитые битвы и изображал пулемётные очереди, взрывы и жалкое хрипение людей, умирающих от горчичного газа. Но, в отличие от прочих двенадцатилетних мальчиков, всё это было для него не игрой — или, по крайней мере, не только игрой. Гарри всерьёз обдумывал иные стратегии и тактики, благодаря которым проигравшая сторона могла бы победить столь решительно, что вся история пошла бы по другому пути. Он прочёл столько книг по военной истории, что вскоре должен был знать по этой части больше, чем генерал Джон Дж. «Блэк Джек» Першинг.

Его интерес к прошлому начался несколькими годами раньше, когда он с головой ушёл в серию научно-популярных книг о пиратах. Мы часто заставали его бродящим по дому с книгой в руках — рубашка распахнута до пояса, в зубах зажат резиновый кинжал, на лбу повязана цветастая бандана, а с правого уха свисает одна из серёг Лоретты. Линетт Роллинс, домоправительница, похожая на писательницу Аниту Лус, была любимицей Гертруды, и с помощью Линетт эта маленькая чертовка раздобыла яркого пластмассового попугая. Она предложила брату посадить птицу себе на левое плечо. Хотя Гарри любил Гертруду, эта мысль его не развеселила. К истории он относился серьёзно — так серьёзно, как ни к чему прежде. Мы все вздохнули с облегчением, когда он исчерпал свой интерес к пиратам и переключился на менее броских исторических персонажей. В последнее время он начал дополнять своё увлечение военной историей книгами о знаменитых первооткрывателях.

Что же до меня, то все эти три года я старалась быть как можно лучшей приёмной дочерью и сестрой, а заодно и учительницей, обучавшей младших. Некоторое время больше всего меня тревожило, что трое моих подопечных недостаточно общаются со сверстниками и почти не имеют дела с детьми своего возраста. Я читала Зигмунда Фрейда и знала, что он шарлатан. И всё же некоторые его предписания о душевном здоровье — особенно в той лакированной и заново разлитой по бутылкам форме, в какой их предлагали бесчисленные его последователи, — казались мне достойными внимания: я хотела, чтобы мои воспитанники выросли всесторонне развитыми людьми.

Я перестала тревожиться в один из вечеров, когда в «Брэме» устраивали приём на шестьдесят гостей. Я наткнулась на брата и сестёр в зимнем саду, где они беседовали с Флетчером Хендерсоном, руководителем большого оркестра, и с замечательной молодой певицей по имени Этель Уотерс. Там же находился и журнальный автор Джеймс М. Кейн, работавший над романом, который должен был выйти в следующем году под странным названием «Почтальон всегда звонит дважды». Разговор шёл живой. Слушая, я поняла, что дети вовсе не надоедают гостям и не утомляют их. Эти бывшие члены клуба Клайда Томбо были в восторге от столь выдающихся взрослых, и, по крайней мере в тот момент, Хендерсон, Уотерс и Кейн тоже были ими очарованы. Семья, прислуга и друзья семьи социализировали моих учеников, пока я этого даже не замечала.

Так наступило Рождество, а потом и канун Нового года, который мы отмечали только в семейном кругу. Были игры, в том числе с Рафаэлем, были прогулки и фильмы. Когда 1933-й переходил в 1934-й, в саду горели бенгальские огни. После трёх лет, столь благословенных и чарующих, каких, возможно, никто ещё не знал, мне даже не казалось, что я искушаю судьбу, когда сонно сказала Рафаэлю:

— Ещё три года — точно таких же.

Четыре дня спустя, ранним утром в четверг, Гертруду увезли в больницу на машине скорой помощи в таком критическом состоянии, что врачи не ожидали, что она выживет.