Мистер Райнхардт неизменно проводил каждую субботу за работой в своих любимых садах, зато воскресенья у него были свободны. Поэтому расспросить его о мышах я смогла бы только в понедельник. И даже будь он в то утро в «Брэме», поговорить с ним сразу я всё равно не могла, потому что мы собирались в церковь. Прежде я никогда не бывала в церкви. Это ожидание внушало нечто худшее, чем тревога, и меньшее, чем страх. Я полагала, что все будут смотреть на меня в моём необычном платье, гадать, что оно может скрывать, и так или иначе дадут понять, что мне там не место. Однако оказалось, что никто из прихожан не проявлял ко мне никакого особенного интереса. Я сидела с Гертрудой между Изадорой и Гарри, а мы вчетвером — между Лореттой и Франклином. Орган звучал волнующе, в службе было много прекрасного, и мне нравился аромат ладана. Всё закончилось скорее, чем я ожидала, и мы вышли под звон колоколов.

Оттуда мы снова сели в жёлтый Cadillac, и Франклин повёз нас в ресторан с видом на Тихий океан, где мы устроились за столиком у моря и позавтракали поздним завтраком. Там не было маленьких окошек с едой, как в автомате-кафе, и не нужно было опускать пятицентовики в прорезь, чтобы получить блюдо. Обстановка была очень приятной, хотя посетители шумели изрядно — особенно если учесть, что в этом заведении не подавали спиртного. Я ждала, что официант велит мне снять перчатки перед едой. Когда он ничего такого не сказал, я задумалась, не попросили ли Франклин и Лоретта заранее всех в церкви и ресторане обращаться со мной так, будто я самая обыкновенная девочка. Для этого им пришлось бы знать всех этих людей и потратить непомерно много времени, чтобы связаться с ними до воскресенья. Я решила, что это маловероятно, хотя полностью исключать такую возможность не могла. Еда была вкусной, хотя и не такой исключительной, как любое блюдо в «Брэме».

Когда мы вернулись домой, Франклин и Лоретта объявили, что наняли киномеханика и что нас, детей, ждёт целый день кино в просмотровой комнате. Мы смотрели немые двухчастёвки — Чарли Чаплина, Харолда Ллойда, Бастера Китона, — и они вызвали у меня больше смеха, чем что бы то ни было, кроме вольтеровского «Кандида», который я прочла трижды. Потом брат с сёстрами захотели полнометражную звуковую картину и стали настаивать на «Даркмур-лейн». Они этот фильм уже видели, а я — нет, но искали мы не столько развлечения, сколько чего-то, что могло бы помочь нам раскрыть дело, занимавшее теперь членов клуба Клайда Томбо. И мы нашли это. В самом низу начального списка актёров значились имена двух исполнителей эпизодических ролей, появлявшихся в фильме как «Гангстер 1» и «Гангстер 2», — Мартин Сури Леверет, ныне мёртвый, и Франсуа Ле Клерк, ныне отбывающий пятнадцать лет за непредумышленное убийство Леверета.

«Даркмур-лейн» оказался вполне недурным фильмом второго номера — из тех, что шли вторыми в двойном сеансе. Однако усидеть смирно до финальной заставки нам было трудно. Сразу после просмотра нас ждали к ужину за кухонным столом вместе с Франклином и Лореттой. По воскресеньям и понедельникам шеф Латтуада не работал, но заранее наполнял холодильник блюдами, которые можно было есть холодными, и другими, которые требовалось лишь разогреть в духовке. Мы, детективы клуба Томбо, ели размеренно и участвовали в застольной беседе так, будто в мире не существовало ничего, что звало бы нас столь настойчиво. Когда все шестеро убрали со стола и перемыли посуду, Лоретта и Франклин отправились гулять по искусно подсвеченным садам, а мы с моими спутниками и нашим верным псом ринулись в библиотеку так, словно за нами гнались все демоны ада.

Закрыв библиотечную дверь и встав к ней спиной, Гарри сказал:

— Убийство должно было произойти во время съёмок. А если камеры в тот момент и не работали, то Ле Клерк всё равно прикончил Леверета прямо там, на площадке.

Гертруда покачала головой.

— Мы этого наверняка не знаем.

— Может, ты не знаешь, а я знаю. Иначе и быть не могло. Этого требует сюжет. Драматическая структура. Сколько раз мы слышали про хорошую драматическую структуру? Тысячу, наверное.

Я сказала:

— Разве ваши родители не сказали бы вам, если бы это случилось на съёмках?

Изадора ответила:

— Конечно нет. Они не захотели бы нас тревожить. Решили бы, что мы ещё слишком малы, чтобы такое вынести.

Гертруда заявила:

— А я вот вынесла. Так-то.

Гарри пожал плечами и развёл руками, словно приглашая нас объясниться.

— А из-за чего тут тревожиться? Кого-то прихлопнули на съёмочной площадке. Это же захватывающе, вот и всё.

Изадора сказала:

— Если бы они нам рассказали, мы бы каждый раз волновались, что их могут убить на работе.

— Эй, это было не убийство, а просто лишение жизни. Без злого умысла. Без преднамеренности. Я же всё это объяснял.

— То есть, по-твоему, мы бы спокойно отнеслись к тому, что маму и папу убили на работе, лишь бы это было не убийство? Тебе правда девять лет, младший братец, или мы где-то ошиблись в арифметике?

Гарри в ответ издал губами презрительный звук.

— Ладно, значит, они не считали нужным нам говорить, зато теперь кто-то другой считает нужным. Кто-то хочет, чтобы мы знали, и теперь мы знаем.

— Тут не только это, — сказала я, расхаживая по комнате, чтобы лучше думалось. Прежде я никогда не ходила взад-вперёд ради размышления. Я всегда находилась либо на маленькой сцене, либо в маленькой комнате, либо на заднем сиденье автомобиля — там просто не было места для такого. — Тот, кто посылает вам эти сообщения, эти улики, делает заявление.

Гарри спросил:

— Какое ещё заявление?

— Что вы так и не раскрыли дело о чрезмерном множестве мёртвых тварей.

— Спасибо, что напомнила. Мне сразу стало гораздо лучше.

— Я хочу сказать, что то дело и есть это дело. Всё одно и то же. Тот, кто шлёт эти фотографии и газетные вырезки, начал ещё в начале года — подбрасывал мёртвых тварей, чтобы напугать вас, вызвать у вас отвращение и привлечь внимание. Вчера, Изадора, ты указала на птицу, похожую на ту, что нашли в тапочке Гертруды. Позже мистер Райнхардт сказал, что это пурпурный мартин. Тогда я не придала этому особого значения, потому что меня больше интересовал его рассказ о кроликах.

Она сказала:

— Мартин Леверет.

— Здесь есть книга, — сказала я. — Я видела её на днях.

А брат с сёстрами уже теснились у меня за плечами. Я поспешила через комнату к полкам, где стояли не романы и не биографии, а тома о мире природы. Книга, которая мне была нужна, была толстой и большого формата — «Млекопитающие мира: иллюстрированная зоология». Я отнесла её к большому библиотечному столу, раскрыла и стала листать по алфавитному указателю до кроликов. Этому виду были посвящены три страницы с несколькими фотографиями. Мы вчетвером столпились вокруг, пробегая глазами текст.

Гертруда спросила:

— Что мы ищем?

— Когда увижу, пойму, — сказала я.

Ничего такого на этих страницах не обнаружив, я перелистнула ближе к началу книги, пока не нашла раздел о зайцах — тоже три страницы с фотографиями. И нужное слово словно само выпрыгнуло из текста.

— Леверет, — прочла я вслух. — Так называют молодого зайца.

Гертруда сказала:

— Ты такая умная, Алида. Если родители всё-таки заставят меня поступать в какой-нибудь скучный колледж, я захочу, чтобы ты пошла туда со мной и училась, и экзамены за меня сдавала.

Я услышала тот же голос, что и во сне. Алида, спроси мистера Райнхардта про мышей. Он был немного похож на голос мадам Зены, гадалки из карнавала.

— Мне нужно спросить мистера Райнхардта про мышей.

Гарри спросил:

— Про каких ещё мышей?

— Ну… я не вполне уверена. Голос во сне велел мне спросить его. Возможно, это был голос гадалки из карнавала, которую я когда-то знала.

Голоса во сне, карнавалы, гадалки — всё это вместе подействовало на моих друзей так, что они затрепетали от восторга.

— Может быть, у мистера Райнхардта были неприятности с мышами, а может, тут что-то ещё более странное. Но сегодня его нет.

— Мистер Симингтон наверняка знает про мышей, — сказала Изадора. — Он знает всё, что касается «Брэма».

— Но у Симингтонов сегодня выходной.

— Они редко куда-то уходят. Обычно сидят здесь, у себя в квартире на втором этаже бунгало. Они не обидятся на короткий визит. Мы рассыплемся в самых пылких извинениях за то, что их потревожили.

Одно о клубе Клайда Томбо можно было сказать с полной уверенностью: одна лишь перспектива приключения, какой бы ничтожной она ни была, распаляла его членов до безрассудной погони за ней. Уже собираясь выйти через наружную дверь библиотеки, Гарри зажал в ладонях массивную голову Рафаэля и встретился с овчаркой взглядом.

— Нам нужно избежать мамы и папы. Они в садах. Ты знаешь их запах. Не подведи нас.

Пёс чихнул, словно подтверждая свою надёжность и преданность делу. Изадора открыла дверь, и первым наружу выскользнул Рафаэль. Мы двинулись следом, по возможности избегая участков ландшафтной подсветки. Десять акров — это несколько обычных городских кварталов с задними дворами, так что мы могли держаться подальше от вымощенных дорожек и пробираться через посадки. Мы шли вдоль стены поместья и добрались до бунгало, не вынужденные отчитываться перед родительским дозором.

Окна квартиры Симингтонов были тёмными, ибо это как раз был один из тех редких случаев, когда они на выходной куда-то ушли. Зато свет ламп тепло сиял в окнах жилища шефа Латтуады. Бак Роджерс, там, в двадцать пятом веке, не сдался бы и не пошёл домой только потому, что намеченная на вечер цель уехала в Санта-Монику ужинать и танцевать, — и мы тоже не собирались сдаваться. Брат с сёстрами были убеждены, что шеф хорошо относится ко всем им, но к Гертруде в особенности, и не столько из-за её изуродованной руки, сколько из-за её характера и из-за того, что она то и дело коверкает его имя, превращая Латтуаду в Луджини Ланаконду.

— А ещё, — сказала она, — потому что он достаточно добр, чтобы жалеть всякого, кого назвали Гертрудой.

Она выступила вперёд и позвонила.

Когда шеф Латтуада открыл дверь, я обрадовалась, увидев, что он держит в руках роман, который читал, — и ещё больше обрадовалась, когда поняла, что это «Повесть о двух городах». Последняя глава этой книги глубоко трогает меня тем, как она воздаёт честь самопожертвованию и прославляет прощение. От двух последних строк я всегда плачу — и это самые лучшие слёзы.

Пока шеф приветствовал нас, наша стайка любителей-сыщиков осыпала его извинениями за вторжение и вопросами — не вполне связанными между собой — о мышах, мартинах, зайчатах и о том, нельзя ли поскорее взбить ещё одну порцию персикового мороженого. Его руки были так велики, что ими можно было бы жонглировать дынями, и свободной от книги рукой он сделал жест, призывая нас угомониться.

— Если вы пришли не для того, чтобы совершить набег на мой холодильник Frigidaire, я с удовольствием приглашаю вас в мой дом. Только имейте в виду: свой драгоценный Frigidaire и всё, что в нём есть, я буду защищать до смерти.

Гостиная у него была невелика, но уютна и приветлива. Мы с детьми сели плечом к плечу на диван, а Изадора сказала:

— Мы не отнимем у вас много времени, сэр. Мы пришли, потому что отчаянно хотим раскрыть одну тайну.

Шеф Латтуада устроился в одном из двух кресел, а Рафаэль рухнул перед камином, чтобы греться от поленьев.

— Алиде нужно спросить мистера Райнхардта про мышей, но сегодня у него выходной, а Симингтонов нет дома, хотя мы и рассчитывали их застать, так что о мышах нам некого спросить, кроме вас.

— И теперь, когда это именно вы, — сказала я, — у меня есть вопросы не только о мышах, если вы не против.

— Почему бы не начать с мышей? Предмет это неприятный, и лучше поскорее с ним покончить — не в меньшей степени, чем с крокодилами.

Он умел поддерживать живость беседы. Я улыбнулась.

— Ну, мне, наверное, нужно знать, есть ли у нас тут, в «Брэме», проблемы с мышами.

— В самом доме, насколько мне известно, нет. А вот летом прошлого года и ещё раз нынешней весной мыши заводились в гараже.

Машины держали в отдельном строении.

— Похоже, — продолжал он, — мыши грызли изоляцию на автомобильной проводке. Лично я такого блюда не люблю и никогда не подал бы вам его к ужину, но грызунам оно, видимо, по вкусу.

— И мистер Райнхардт ставил на них ловушки?

— Нет. Он раскладывал яд в хитро устроенных приманочных ящиках с такими маленькими входами, что туда могли пролезть только мыши и погрызть наживку. Средство действовало быстро и эффективно, так что у мышей не было ни малейшего шанса пожаловаться властям.

— Значит, мёртвых мышей вокруг было много, если кому-то они понадобились.

— Мистер Райнхардт — человек добрый и не отказал бы никому, кто в них нуждается, даже если этим нуждающимся требуются мёртвые мыши. Разреши заметить, Алида, ты так поразительно похожа на Изадору, Гертруду и Гарри, будто вы все прилетели с Марса на одной ракете.

Брату с сёстрами это очень понравилось. И мне тоже.

— Думаю, с мышами мы закончили, — сказала я. — Вы однажды говорили мне, что знаете французский, так что, наверное, могли знать французов ещё в те времена, когда были в Европе.

— Я говорю по-французски плохо. Но людей там знал хороших.

— Вы когда-нибудь знали кого-то по фамилии Леверет? Или хотя бы слышали такую фамилию? Это французская фамилия?

— Вполне возможно. Сама по себе она не французская, но люди перенимают фамилии, и со временем они входят в широкое употребление. Leveret — это молодой заяц. У французских поваров есть множество рецептов из зайчатины, но я никогда не любил этот диковатый привкус. Я знал людей по фамилии Леверрье. Левек. Больше ничем помочь не могу.

— Если мистер Леверет француз, — сказала я, — то и его второе имя, скорее всего, тоже французское. Может быть, вы поймёте. Его второе имя — Сури.

— Значит, с мышами мы всё-таки не закончили. По-французски souris — это мышь. Очевидно, это не второе имя, а прозвище, которое он принял.

Мёртвые пурпурные мартины, мёртвые мыши и мёртвый заяц. Неизвестный, стоявший за делом о чрезмерном множестве мёртвых тварей, был тем же самым человеком, который несколько месяцев спустя начал дразнить детей Фэрчайлдов фотографиями и газетными вырезками.

Мои вопросы встревожили шефа Латтуаду. А теперь по моему лицу он понял, что всё это уже не детская игра.

— Вам лучше рассказать мне, что тут происходит.

Я посмотрела на своих спутников. Они кивнули.

— Кто-то посылает Изадоре, Гертруде и Гарри угрозы. Сначала они не казались угрозами, казались чем-то таким, что мог послать не человек, а сама Природа. Мёртвые птицы, мёртвые мыши, мёртвый кролик. А теперь я думаю, что кто-то из близких к семье винит Лоретту и Франклина в том, чего они не делали, — в смерти человека по имени Мартин Леверет, эпизодического актёра, которого на съёмках «Даркмур-лейн» убил другой эпизодический актёр.

Шеф Латтуада подался на край кресла и наклонился ко мне.

— Кто-то близкий к семье. Кто именно?

— Я не знаю. Надеюсь, это никто из прислуги. Может быть, кто-то приходящий, какая-то внешняя служба.

Почувствовав возникшее напряжение, Рафаэль поднялся от камина, встряхнулся и подошёл к нам.

— Есть ещё кое-что.

Я не хотела говорить шефу, что меня направил голос во сне. Даже такой взрослый с широкими взглядами, как он, усомнился бы в девочке, которая утверждает, будто слышит голос у себя в голове или во сне и исполняет его указания. Я сосредоточилась на брате и сёстрах.

— Расскажите мне про «совершенный мир покоя и света».

Они вздрогнули.

— Это ничего не значит, — сказала Изадора. — Просто глупость. Это вообще не имеет отношения к мёртвым тварям, к Леверету и ко всему такому.

— Думаю, имеет. Я не шпионила за вами, — заверила я моих товарищей по клубу Томбо. — Просто… мне велела спросить вас об этом та гадалка, о которой мы говорили раньше. Мне нужно знать, что это значит — «совершенный мир покоя и света».

— Это ничего не значит, — сказала Изадора. — Скучная взрослая болтовня из разряда «ах, вот бы». Такого всё равно никогда не будет, значит, и важности в этом нет. Мы и сами не понимаем, о ком она говорит, так что просто пропускаем мимо ушей.

Гертруда сказала:

— Она не каждый день про это талдычит. Только когда у неё лимонное настроение — вся кислая в своём лимонном настроении, лицо сморщенное. А потом слышит сама себя, какая она кислая, и снова становится весёлой, весёлой и славной, потому что на самом деле она такая и есть, такой хочет быть.

Гарри встал с дивана, видимо убеждённый, что для убедительности нужно использовать весь свой рост.

— Поэтому мы никому и не говорили, потому что ей потом всегда так жалко, что она ворчит и ворчит. Она просит нас никому никогда не рассказывать. Она просто хочет лучшего мира и злится, что он не становится лучше. Иногда её на этом немного заклинивает, но ведь каждого иногда немного заклинивает на чём-нибудь. Меня, например, заклинивает на ненависти к ветчине — она такая солёная, мерзкая, вся ветчинная. Положи мне ветчину на тарелку — я больше ничего с этой тарелки есть не стану. Может, я вообще больше никогда из этой тарелки не буду есть. Вот видите, меня на этом немного заклинивает.

Голос шефа Латтуады прозвучал нежно и ласково, но с ноткой печали.

— Это нечто серьёзнее, чем нелюбовь к ветчине. «Совершенный мир покоя и света» — один из лозунгов очень опасной группы. Мне так жаль мисс Блэкторн: её заставили поверить в то, чему они учат, и теперь она хочет, чтобы и вы в это поверили.