Пока мы по мере сил сами создаём себе удачу, другие люди тоже создают её для нас — и хорошую, и плохую. Иногда удача валится к нам, как костяшки домино, принося одну догадку за другой, и то, что мы тщились понять, становится яснее, чем нам когда-либо казалось возможным. В ту ночь после персикового мороженого я спала крепко, но мне снились мёртвые мыши, мёртвые птицы, мёртвые крольчата. Это был не кошмар, потому что каждое создание возвращалось к жизни. Птицы вылетали из туфель; мыши выскакивали из-под подушек; кролики уносились прочь и скрывались в надёжном укрытии густой зелени. Когда я поздно проснулась в субботу утром, мне показалось, что моё подсознание, пока я спала, велело мне быть настороже и ждать озарений, которые помогут разгадать тайны, поставившие детей в тупик.

В начале дня, под ярким солнцем, пока Гарри и Гертруда играли в бадминтон на площадке за павильоном, мы с Изадорой сидели на краю фонтана и наслаждались прохладой, которую приносил ветерок от дугообразных струй, бивших из каменных дельфинов. Вода переливалась из одной гранитной чаши в другую, и на край одной из них села попить птица.

— Вон та, — сказала моя спутница, — точь-в-точь как птица, которую Герти нашла в туфле, и как та, которую мы нашли в заднем холле, когда гонялись за призраком Рудольфа Валентино. Конечно, Валентино умер не здесь, не в «Брэме». Он вообще никогда здесь не бывал. Но раз уж, насколько нам известно, здесь ещё никто не умирал, приходится довольствоваться духами, которые являются к нам из других мест.

Позже, когда Изадора ушла в дом на урок игры на фортепиано, а Гарри с Гертрудой отправились к себе приводить себя в порядок перед ужином после бадминтона, я задержалась в садах полюбоваться последними розами сезона. Мистер Райнхардт, садовник, подстригал невысокую изгородь, окружавшую розарий. Мы разговорились о цветах, и тут на каменную дорожку опустилась птица, похожая на ту, что я видела у фонтана. Несколько мокриц свернулись в плотные комочки, пытаясь избежать участи быть съеденными. Пока птица клевала их, мистер Райнхардт ответил на мой вопрос о ней.

— О, fräulein, этот красавец — пурпурная ласточка. Пора перелёта. Он тут проездом, ein klein Zigeuner, маленький цыган. Больших стай таких птиц у нас не бывает ни в одно время года, но летом несколько семейств возвращаются в «Брэм» и остаются до поздней осени.

Он указал на два больших скворечника на высоких шестах в северо-западном углу владения.

— Ласточки. Всего по две унции весом, а всё же выгоняют из тех квартирок птиц покрупнее. Крепкие малышки.

Я пожелала ему хорошего выходного, потому что по воскресеньям он не работал, и уже было повернулась уйти, когда мне пришёл в голову ещё один вопрос.

— Если вся усадьба обнесена стеной, у нас тут всё же бывают кролики?

— Kaninchen! — Он нахмурился, а за проволочными очками глаза его сузились. — Проникают через ворота и едят мои цветы. Не розы. Не бегонии. Но многое другое. Когда я ловлю одного, я выставляю его за пределы владения.

Он замахал руками, будто отгоняя невидимого зверька.

— Weggehen, weggehen! Я не могу их убивать. Они слишком милые. Я выставляю их за пределы владения. Danken Gott, у нас был только один заяц. У зайца ноги куда длиннее, чем у кролика. Поймать его — плёвое дело. А от Рафаэля никакой помощи. Он отказывается гоняться за зайчиком. Просто сидит, смотрит на него и виляет хвостом. А когда тот единственный заяц в первый раз прыгнул футов на десять, наш грозный пёс убежал и спрятался от него.

При слове «пёс» птица взлетела, оставив половину мокриц несъеденными, словно понимала значение слова, но не знала о кроткой натуре Рафаэля.

Предположив, что первое экзотическое слово, которым воспользовался садовник, и означало по-немецки кролик, я спросила:

— А бывало, чтобы Kaninchen приносила выводок, пока находилась внутри стены?

— Один раз! В начале прошлой весны. У крольчихи может быть четыре выводка в год. В этом было семеро малышей. Какой урон они могли нанести моим цветам, травам и экзотическим злакам. Какое опустошение!

— И что с ними стало, с малышами?

Он опустил садовые ножницы и вытащил из кармана хаки клетчатый носовой платок. По выражению его лица я решила, что он сейчас заплачет, но он лишь высморкался.

— Малыши рождаются без шерсти. Выглядят как маленькие Meerschweinchen. Морские свинки. Мать оставляет их в неглубокой норке. Прикрывает травой, чтобы спрятать детёнышей, а каждый вечер возвращается их кормить. За десять дней они удваиваются в размере. Обрастают шерстью. Через месяц уже могут выходить из норы и сами добывать еду.

Он убрал клетчатый платок и вынул из другого кармана простой. Снял очки и принялся протирать их.

— Месяц! Такие крошечные они были. Такие беззащитные. Как я мог ждать целый месяц? Я всё думал — ястребы, совы и крысы. Dreckige Ratten! Набивают брюхо крольчатами. Я не мог спать. Я перенёс их вместе с матерью к себе в контору.

Его контора и кладовая с садовым инвентарём находились позади школьного бунгало.

— Я кормил их овощами, которые давал мне шеф Латтуада. Построил крольчатник, чтобы им было безопасно. Когда им исполнилось два месяца и они стали проворными, я отвёз их в холмы. За пять миль отсюда. Выпустил на волю — крольчиху и шестерых малышей, таких крошечных среди бескрайних полей. Это было тяжело. Дикому кролику отпущен год, ну два. Слишком много хищников.

Положив очки на невысокую садовую стенку, он промокал глаза простым платком.

— Это было тяжело, но иного выхода не было.

— Таков мир, — сказала я.

— Это истинная правда. «Таков мир». Сущая правда, Алида.

— «Крольчиха и шестеро». Разве малышей не было семеро?

— Один сбежал из крольчатника. Не знаю как. Может, когда я его чистил и ставил свежую воду, дверца открылась. Я искал и искал, но так и не нашёл. Бедный малыш.

Пока он вновь надевал очки в проволочной оправе и поднимал ножницы для изгороди, я стояла, раздумывая о том, сколько сведений принес мне этот день почти безо всяких усилий с моей стороны. Я ещё не вполне понимала, что из них следует, но чувствовала, что передо мной разложили несколько ценных фактов — словно золотые монеты.

Ужин опять стал триумфом шефа Луиджи Латтуады. Его кухня казалась кулинарной страной чудес, где пищу готовят не обычными способами, а при помощи магических формул и редкостных ингредиентов, передаваемых из поколения в поколение бесчисленными sorciers de cuisine. За десертом Франклин заявил:

— Когда настанет день, и я стану таким старым и немощным, что смогу переваривать одну только кашицу, я уверен: Луиджи всё равно найдёт способ сделать её восхитительной.

— Это может случиться уже в понедельник, — сказала Гертруда, и все засмеялись, особенно дети.

После того как семья сытно поужинала и шеф тоже поел вместе с Джулианом и Викторией Симингтон, мистер Латтуада и Франклин удалились в музыкальную комнату. В последние годы у них вошло в привычку по субботам или воскресеньям вечером выпивать по хорошему снифтеру превосходного и в высшей степени незаконного коньяка, слушая музыку, в которой оба успели стать большими знатоками. В музыкальной комнате стоял Steinway, на котором занималась Изадора, но там же были и удобные кресла, и граммофон. У Франклина имелась коллекция пластинок на 78 оборотов, которые в те годы делали из шеллачной массы; они были тяжелее виниловых пластинок, вошедших в домашний обиход много позже. Чтобы дети росли с широким культурным кругозором, дверь оставляли приоткрытой; входить в музыкальную комнату и мешать взрослым им не дозволялось, но разрешалось сидеть на подушках в коридоре и слушать. То были мои первые выходные в «Брэме», и я устроилась на подушке между Изадорой и Гертрудой. Им эти записи были знакомы, и они с радостью ждали возможности снова их услышать. Изадора шепнула, что, возможно, нам захочется потанцевать. Если так, придётся отойти подальше по коридору и танцевать тихо. Так, 13 сентября 1930 года, я впервые услышала группу «Hot Five» и певца-трубача, который её возглавлял. Его звали мистер Луи Армстронг, и, разумеется, со временем его узнал весь мир. «West End Blues», «Savoy Blues», «Tiger Rag»… В одном поразительном номере, «Heebie Jeebies», он пропел несколько куплетов в манере, которую они называли скэтом, — издавая голосом звуки, подражающие инструментам.

Послушав немного, Изадора и Гертруда больше не смогли усидеть на месте. Они поднялись с подушек и отошли футов на двадцать по коридору, где стали танцевать вдвоём, строго соблюдая правило тишины. Гарри остался сидеть где сидел, зачарованный «Hot Five», но исполненный мальчишеского презрения к танцам.

— Глупые девчонки, — прошептал он.

Я чувствовала эту музыку в сердце, в мышцах, в костях и тоже очень хотела танцевать, но не смела. Я была ни одета для танца, ни устроена для него как следует. Я сидела и слушала, утешая себя обещанием, что буду танцевать во сне.

И в самом деле, той ночью я танцевала во сне. Прежде со мной такого не бывало, потому что я ни на миг не допускала, что когда-нибудь смогу танцевать — наяву или во сне. Моё воображение просто не вмещало такой возможности. Теперь — вмещало. Во сне я не только танцевала. Я бродила по пышным садам «Брэма», которые разрослись далеко за пределы своих земных размеров, и повсюду меня ждали новые чудеса. Всё время впереди и позади меня шествовали вереницы кроликов. Маленькие птицы садились мне на плечи и пели для меня. Мы с мистером Райнхардтом сели в его грузовик Ford, поехали на холмы, нашли там крольчиху с шестью малышами и привезли их домой. Я снова танцевала, когда из дельфиньего фонтана донёсся голос: Алида, спроси мистера Райнхардта о мышах. Спроси детей о совершенном мире покоя и света. Это был женский голос, мне незнакомый. Никогда прежде не случалось, чтобы бесплотный голос во сне обращался ко мне напрямую. Когда невидимая говорившая повторила эти два наставления, я пообещала сделать то, о чём она просит. Фонтан переполнился, и я легко танцевала по бегущей воде, сквозь папоротники и цветы, в лунный свет и звёзды, во тьму и тишину.