Одна комната за другой приводили меня в восторг, но, увидев кухню, я просто онемела, поражённая её размерами и количеством техники. Две полноценные плиты O’Keefe and Merritt — каждая с тремя духовками, двумя жарочными шкафами и шестью газовыми конфорками, — прекрасные изделия из белого фарфора и нержавеющей стали. Но больше всего меня поразили холодильники Frigidaire. В те времена, если уж на то пошло, Frigidaire стоял, может быть, в одном доме из десяти. А здесь их в ряд стояло три. Лоретта объяснила, что на вечеринке кухня могла обслужить больше сотни гостей: тогда нанимали кейтеринговую компанию, и готовили под строгим руководством Луиджи Латтуады, их повара, который всё ещё был в разъездах по рынкам.

Красота и размах «Брэма» смиряли меня, а парк зачаровывал, но рядом с сиянием детей всё это было лишь страной теней. Я тревожилась перед встречей с ними, но напрасно. В глубине десятиакрового поместья, в тени кружевных калифорнийских перечных деревьев, стояло двухэтажное бунгало в том же стиле, что и главный дом. На верхнем этаже располагалась квартира мистера и миссис Симингтон. Половину нижнего этажа занимали две комнаты и ванная, где жил мистер Латтуада. Из всей прислуги только эти трое постоянно жили на территории поместья. Во второй половине нижнего этажа помещалась классная комната, где няня и учительница, мисс Имоджин Блэкторн, пять дней в неделю присматривала за детьми и занималась с ними.

Как мисс Блэкторн узнала, что мы приближаемся, — не знаю, но она уже стояла перед домиком и ждала нас. Высокая, стройная женщина с каштаново-рыжими волосами и резкими, но привлекательными чертами лица, одетая довольно строго — в длинное чёрное платье без всяких украшений, кроме простого банта из белой ленты у воротника, с концами, спускавшимися по лифу. Впрочем, характер её совершенно не соответствовал суровому впечатлению, которое создавал наряд. Она сразу одарила меня тёплой улыбкой и взяла мои руки в свои — так, словно в семнадцатилетней девушке в чёрных перчатках в мягкий сентябрьский день не было ровно ничего необычного.

— Очень рада познакомиться с вами, Алида. Ну как вам Брэмли-Холл, как вам здешние земли? Есть ли вообще где-нибудь парк прекраснее этого?

— У меня не так уж много опыта в том, что касается парков, мисс Блэкторн. Но это место кажется чем-то большим, чем парк, — словно другой мир и другая эпоха, где повсюду дриады и феи, только держатся вне поля зрения.

— Теперь, когда вы так это описали, — сказала она, — я уже никогда не смогу думать об этом иначе. Вы любите истории про фей и всё такое?

— О, я люблю истории всех видов, мэм. Истории — лучшее, что у нас есть.

— С детьми вы поладите. Их воображение упражняется больше, чем они сами. Они живут в придуманных ими историях едва ли не столько же, сколько в Брэмли-Холле.

Лоретта сказала:

— Если не будем осторожны, они в конце концов начнут сочинять истории для кино.

— Боже упаси, — сказал Франклин. — Не для того мы нянчили этих крошек, чтобы бросить их в этот котёл.

— Вы про безжалостных акул без чувства юмора? — спросила я.

— Именно.

Мисс Блэкторн сказала:

— Они ужасно рады познакомиться с вами, Алида. Я предупредила их, чтобы вели себя как можно лучше, но не удивляйтесь, если они немного поскачут по комнате.

Заглянув за неё, я увидела три лица, теснившиеся у окна классной комнаты. В тот миг, когда дети поняли, что замечены, они, казалось, не просто отпрянули от стекла, а прямо-таки отлетели от него.

Когда учительница повела нас внутрь, я нервничала и остро чувствовала себя неловко перед этим маленьким, но важным классом учеников. Уже много лет выставление на всеобщее обозрение не действовало на меня подобным образом. Капитан и те разинувшие рты ротозеи не сумели высушить во мне чувство стыдливости. Я по-прежнему сторонилась всего неделикатного и не выносила, когда на меня смотрят слишком жадно. В Музее диковин и в подпольных барах я сопротивлялась искушению стать такой же дерзкой и развращённой, как публика, тем, что выработала в себе сильную сдержанность: держалась особняком от окружающего, не давала чувствам выходить наружу, отказывалась общаться. Я уходила в свои романы, которые были для меня реальнее того дешёвого мирка, в котором я на самом деле существовала. Теперь же мне казалось странным, что, когда мои новые опекуны даровали мне респектабельность, я почувствовала себя менее уверенно, чем в роли уродца с ярмарочной сцены, — по крайней мере на раннем этапе своей новой жизни. Когда у тебя есть надежда, всё становится куда важнее и значительнее, чем когда её нет.

Классная комната была просторной: вдоль одной стены тянулся ряд шкафов, где, несомненно, хранились учебные материалы, была большая классная доска и пробковый стенд, на котором для всеобщего восхищения висели рисунки и стихи учеников. Три парты стояли в ряд бок о бок, и дети уже сидели за ними, лицом к более крупному учительскому столу, с выражением, всем своим видом отрицавшим тот факт, что мгновение назад они торчали у окна.

Каждому из них поручили сочинить особое приветствие в стихах. Поскольку Изадора была старшей, двенадцатилетняя девочка начала первой. Хорошенькая, похожая на мать, она была светло-льняной блондинкой — волосы у неё были даже светлее моих, — а глаза прелестные, с переливами, не совсем голубые и не совсем зелёные. Она встала и сказала:

— Дорогая Алида, добро пожаловать в наш «Брэм». Пусть тебе здесь будет так же счастливо, как всем. И просьба у меня всего одна, без пустяка: Всегда мне оставляй последний кусочек пирога.

Очевидно, дети сочиняли свои приветствия по отдельности и до этой минуты не делились ими друг с другом, потому что Гертруда и Гарри захихикали и захлопали, выражая одобрение.

Когда Изадора села, Гертруда поднялась на ноги. Как она сама дала ясно понять за ужином тем вечером, ей было не просто десять лет, а десять с половиной. Волосы у Гертруды были такие же льняные, а глаза — настолько синие, что казались подсвеченными изнутри. Хотя и она тоже походила на мать, черты лица у неё были эльфийские, тогда как у Лоретты — классические, как у богини из греческой мифологии. Всю жизнь Гертруду чаще называли бы «миленькой» и «прелестной», чем красивой, хотя привлекательности у неё было ничуть не меньше, чем у сестры. Впрочем, когда тебя считают милой и очаровательной, это нередко действует сильнее, чем великая красота, которая порой способна даже отпугнуть. Гертруда читала своё приветствие с карточки, которую держала обеими руками. И именно тогда, когда она уже собралась заговорить, я увидела, что её левая рука не вполне сформирована. Мизинца и безымянного пальца не было. Это могло бы быть последствием несчастного случая, если бы вместе с ними не отсутствовала и половина ладони. И всё же, хотя запястье переходило в основание ладони резким валиком плоти, большой палец и два оставшихся, казалось, действовали вполне полноценно. Никаких явных рубцов не было видно. Более того, несмотря на отсутствующие части, рука выглядела хорошо сформированной, странно естественной. Сердцем я сразу поняла: маленькая Гертруда пришла в мир именно такой. В то мгновение я лучше поняла Лоретту и Франклина Фэрчайлдов — поняла, что они за люди и почему они стали именно такими. Начавшись в гримёрке «Блю Муд», моя любовь к ним росла, но теперь начала превращаться во что-то ещё более глубокое. В ней появилась преданность, хотя я и не умею толком объяснить, что именно имею в виду. Осознание их пути рядом с дочерью как будто освятило их в моих чувствах, сделало мою сильную и нежную привязанность к ним чем-то почти священным.

Гертруда робко взглянула на меня, откашлялась и прочла своё сочинение:

— Дорогая Алида, я так рада второй сестре. Мой младший брат — заноза, это ясно детворе. Теперь, когда нас в «Брэме» стало трое, мы этого ягнёнка быстро к месту пристроим.

Это вызвало именно ту реакцию, какой и следовало ожидать: Изадора рассмеялась и горячо зааплодировала, а Гарри начал шутливо освистывать сестру. Я тоже захлопала, с благодарностью думая о том, что, хотя мои руки и приходится прятать в перчатках, по-своему они всё же целые.

Девятилетний Гарри вскочил на ноги, погрозил Гертруде кулаком, потом помахал мне рукой. Волосы у него были тёмные, глаза — тоже, как у отца, но в нём было что-то бесовски озорное, дававшее понять: слишком многое из того, что другие люди считают важным, он всерьёз воспринимать не склонен. Для своего возраста он был несколько мал ростом, однако присутствия в нём было куда больше, чем можно было бы ожидать по его росту и весу. Свои приветственные стихи он выучил наизусть.

— Дорогая Алида, фиалки сини, а розы красны. Берегись моих сестёр — они с головой неясны.

После такого возмутительного выступления настал черёд девочек его освистывать, а Гарри ответил на их неодобрение долгим мокрым фырканьем.

Мисс Блэкторн сказала:

— Вашу грубость друг с другом я ещё стерплю, потому что это было умеренно забавно, но до следующего Уилла Роджерса вам всем ещё далеко. — И, указывая на Гарри, добавила: — И не вздумай мне тут так фыркать, молодой человек.

Когда с приветствиями было покончено, дети покинули свои парты и окружили меня, засыпая вопросами куда быстрее, чем я могла на них отвечать.

— Ну как тебе «Брэм»?

— Тебе понравились твои комнаты?

— Тебе понравился мой стишок? Я сначала хотела назвать Гарри «маленькой ветчиной», потому что он всё время кривляется, но потом решила, что «маленький ягнёнок» — это очень иронично. Правда же очень иронично? Мы как раз на прошлой неделе проходили иронию.

— Ты видела фонтан с каменными дельфинами? Я его обожаю — так, как эти дельфины брызжутся, будто играют от чистой радости.

— А ты знаешь, что у нас есть собака?

— Ты любишь кошек? Мы любим кошек, но у Мамы на них ужасная аллергия, и, если бы у нас в доме появилась кошка, она бы просто перестала дышать и умерла.

— Подождите, подождите, подождите! — сказала я с таким восторгом, что все трое широко раскрыли глаза. — Вы это серьёзно? Правда? У вас есть собака?

Я давно мечтала о собаке, но в Шоу Маккинзи собак не держали, в отличие от некоторых других карнавалов. Мистер Бёрнелл Маккинзи говорил, что собаки — «грязные твари», и запрещал любому, кто хоть как-то связан с его делом, заводить такое животное. Конечно, я видела фотографии собак — самых разных пород, и каждая была по-своему прекрасна. Когда мы с Капитаном колесили по подпольным барам, я иногда видела собак, хотя почти всегда издали. Я читала у мистера Джека Лондона «Зов предков» — замечательную историю благородного пса по имени Бэк, его путь от жизни, полной злоупотреблений и страданий от рук людей, к вожаку волчьей стаи — свободному, несломленному, такому, каким и задумала его природа. Я читала у мистера Лондона «Белый Клык» и у мистера Марка Твена «Собачью повесть», и другие истории о собаках, на которые Капитан время от времени натыкался во время своих краж, — и все они мне нравились. Я давно думала, что собаки, вероятно, окажутся любящими и преданными — а то и более мудрыми, — чем те люди, которых мне доводилось знать. Теперь, когда судьба привела в мою жизнь людей добрее и великодушнее прежних, я надеялась только на то, что любая собака, с которой мне суждено познакомиться, окажется им под стать.

— Его зовут Рафаэль, — сказала Гертруда. — Он немец. До того как попасть к нам, он работал пастухом.

— Он овчарка, — уточнила Изадора, — но пастухом никогда не работал. Его выводили для кино, и он такой же красивый, как Рин Тин Тин: красивый и очень умный, только играть не умеет.

— Умел бы, если бы захотел, — пояснила Гертруда. — Просто он не может притворяться, как актёры. Он не может изображать испуг, злобу или глупость, потому что на самом деле он не такой.

— Он убийца, — заявил Гарри.

Изадора не имела терпения к подобной чепухе.

— Не говори ерунды.

— Рафаэль — писафист, — сказала Гертруда.

— Пацифист, — поправила Изадора.

Гарри настаивал:

— Он мог бы стать убийцей, если бы пришлось. Если бы какие-нибудь кровожадные гунны спустились с холмов с пистолетами-пулемётами, чтобы перебить нас всех, можешь не сомневаться: Рафаэль бы их точно убил.

— Гарольд, — со вздохом сказала Изадора, — гуннов разбили ещё двенадцать лет назад. Всё было кончено после битвы на Марне, ещё до того, как ты вообще родился.

— Вот уж видно, как много ты знаешь, — презрительно отрезал Гарри. — Марна была в июне. Битва при Белло-Вуде — в июле, и ничего не было близко к концу до самого конца сентября, уже после Битвы за выступ.

— Хорошо, — сказала она, — но это было в Европе, а не здесь.

— Гунны никогда не сдаются, — предостерёг Гарри. — После войны многие из них перебрались в Штаты. Некоторые сидят там, в холмах, с пистолетами-пулемётами и только ждут.

Я прервала этот спор о недавней истории.

— И где же этот потенциальный убийца, несостоявшийся актёр и пастух, которым он никогда не был? Я ужасно хочу с ним познакомиться.

— Мы заперли его в школьной уборной, — сказала Изадора, — пока все не познакомятся с тобой.

Мисс Блэкторн сказала:

— Он и правда ласковый и воспитанный, но большой, и с виду немного грозный. Мы не хотели вас пугать. Теперь, когда вас подготовили, я его приведу.

Пока учительница подходила к двери ванной комнаты, Франклин сказал:

— Рафаэлю всего два года, так что временами он ещё ведёт себя как щенок. Но он уже становится ответственным джентльменом и каждый вечер перед тем, как дети ложатся спать, обходит по периметру весь первый этаж. К этому делу он относится очень серьёзно. Смотреть на него в такие минуты — одно удовольствие.

Мисс Блэкторн открыла дверь уборной, и Рафаэль осторожно вошёл в классную комнату. Это был Божий пёс, право же, — слишком прекрасный для нашего мира: чёрный по шее и спине, с чёрным верхом пушистого хвоста, с чёрной мордой, а в остальном — смесь самых разных оттенков золота и меди, кое-где с более светлыми вкраплениями песочно-бежевого. Уши у него были высоко посажены и стояли торчком, а выражение его миндалевидных тёмно-карих глаз не оставляло сомнений в том, что перед нами существо умное и настороженное.

Он лишь на миг встретился со мной взглядом, а потом сделал вид, что ему всё равно, но я знала: именно я всё равно представляю для него наибольший интерес. С чувством долга он начал обход семьи, начиная с Лоретты и заканчивая Гарри, обнюхивая каждого по очереди, виляя хвостом и позволяя себя гладить, трепать и ворковать над собой по мере того, как продвигался ко мне. Передо мной он остановился, поднял на меня глаза, и хвост у него замер, а тело напряглось. Я чувствовала, что меня не просто рассматривают, а анализируют. Собачий нюх в тысячи раз превосходит человеческий, и нос приносит собаке больше сведений, чем нам — все пять чувств вместе взятые. Дети и их учительница могли лишь строить догадки о тех особенностях, которые скрывались под моим одеянием, но во время этого первого осмотра Рафаэль, вероятно, узнал о моей телесной природе больше, чем Лоретта и Франклин, хотя они и видели меня обнажённой на сцене. Я боялась, что собака сочтёт меня слишком странной, чтобы доверять мне или подружиться со мной. Но он тут же улёгся у моих ног, перевернулся на спину и подставил мне живот, а передние лапы у него бессильно повисли в жесте сдачи.

Все рассмеялись, и Франклин сказал:

— Рафаэль, ты замечательный знаток характеров.

— Алида, — сказала Лоретта, — твой статус члена семьи теперь официально подтверждён. Ты получила четырёхлапое одобрение.

Я опустилась рядом с новым другом на колени. Если ему было приятно, когда ему чесали живот, то мне ещё приятнее было сделать ему это удовольствие. Моё беспокойство из-за того, что я не принадлежу к «Брэму», стало рассеиваться. Если бы мне пришлось перечислять лучшие мгновения моей жизни, то первая встреча с Рафаэлем непременно вошла бы в этот список — и далеко не в его конец.

Когда я поднялась, а овчарка тоже встала на лапы, Изадора спросила:

— Алида, а ты будешь учиться вместе с нами? Мисс Блэкторн — суровая наставница. Она нас совсем изматывает. Мы подозреваем, что раньше она была строевым сержантом. Но мы так много у неё узнаём, и с ней ужасно весело.

Я понимала ход её мысли. Я была всего на несколько дюймов выше её и не менее хрупкой. Хотя мне и было семнадцать, с виду я казалась её ровесницей. Однако из всех мест в «Брэме», которым я могла бы хоть сколько-нибудь принадлежать, классная комната была наименее подходящим. Прежде чем я успела придумать вежливую причину отказаться, Лоретта сказала:

— Алиде не просто семнадцать. Она ещё и весьма хорошо образованна. У неё есть другие интересы, которыми ей нужно заниматься самостоятельно.

Лишь когда я увидела, как расслабилась мисс Блэкторн, я поняла, что при предложении Изадоры она внутренне напряглась. Её работа и так была достаточно трудной: одновременно учить в одной комнате троих учеников разного возраста. Четвёртый мог бы её попросту перегрузить. Я предположила, что детей больше не отправляли ни в государственную, ни в частную школу потому, что милую Гертруду там дразнили бы те, кого её рука позабавила бы. Дети умеют быть жестокими. Здесь, среди брата и сестры, она была в безопасности, и чувство собственного достоинства у неё не страдало. Я похвалила мисс Блэкторн за её явный педагогический талант. Детям нравилось у неё учиться, и держались они прекрасно. Все трое были к ней внимательны и почтительны, но при этом она не подавляла их живого детского духа. Моим словам она, по-видимому, искренне обрадовалась. И всё же что-то в выражении её лица и некоторая резкость во взгляде подсказывали мне, что она относится ко мне с подозрением. Опыт — и множество романов — научили меня: если люди смотрят на тебя подозрительно, не имея на то сколько-нибудь веской причины, значит, это они скрывают от тебя тайну, которую тебе необходимо знать, и значит, подозревать следует именно их.