Во вторник утром Франклин вернулся в отель «Беверли-Хиллз», чтобы позавтракать со мной и Лореттой, а потом отвезти нас домой. На нём были синий спортивный пиджак с узорчатым нагрудным платком, белая рубашка с расстёгнутым воротом, серые фланелевые брюки и чёрные лоферы от Джованни Леоне. Выглядел он прекрасно. И держался тоже расслабленно — словно подготовить детей и всю прислугу поместья к моему приезду оказалось для него вовсе не тяжело, хотя я была уверена, что это наверняка стоило ему немалых усилий.
Марджори Холлингсуорт Мерримен и её ценная помощница по имени Сельма Сколимовски прибыли с первой партией моего нового гардероба. Всё было прелестно. Я радовалась куда сильнее, чем ожидала, и впервые в жизни одевалась с удовольствием. Я и не представляла, что нижнее бельё может быть таким удобным и при этом таким изящным, хоть и скромным, — и закрывать даже мои непростые руки. После некоторых колебаний я выбрала сапфирово-синий халат с белым воротничком «питер-пэн», белыми манжетами шириной в два дюйма и белой лентой шириной в дюйм по подолу. Лоретта и Франклин сказали, что я красива, но, конечно, они не могли сказать иначе, а я знала, что это не так. И всё же должна признать: выглядела я вполне пристойно.
В тот солнечный сентябрьский день 1930 года, когда Франклин провёл жёлтый седан Cadillac через ворота поместья и остановил машину в верхней точке обсаженного пальмами кругового подъезда, Брэмли-Холл вознёсся передо мной с величавостью дворца. Меня пробрала дрожь собственной несоразмерности этому месту.
Лоретта обернулась на переднем пассажирском сиденье и посмотрела на меня.
— Теперь это принадлежит и тебе, милая. Всё это принадлежит тебе ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.
Хотя все те несколько дней, что я знала Лоретту и Франклина, они были неизменно сострадательны и добры ко мне, её дивное обещание звучало так невероятно, что я невольно спросила себя, не может ли оно быть неискренним. Всё то добро, что они мне сделали, — не было ли это обманом, хитрой приманкой, чтобы заманить меня в новое рабство, ещё худшее прежнего? Нет. Невозможно. Подумать так значило бы проявить чёрную неблагодарность. Моё сомнение родилось из убеждения, внушаемого мне с раннего детства всеми вокруг: я недостойна той жизни, какой наслаждаются почти все люди. При всей красоте и великолепии Брэмли-Холла меня вдруг охватил страх, что в его стенах скрыта ещё не открывшаяся мне правда — мрачная, страшная тайна.
Франклин опустил стекло и заговорил с кем-то по переговорному устройству. Пока створки огромных ворот медленно распахивались внутрь и мы ехали к дому по аллее, обрамлённой колоннадами пальм, Лоретта объяснила, что по настоянию мужа поместье назвали в честь её покойных родителей, Чарльза и Юнис Брэмли. Я понимала, что за этим названием, должно быть, стоит какая-то история, но не спросила: вид особняка поразил меня до немоты.
Длинный подъезд вёл под колонный портик, затенявший главный вход. Дом был облицован известняком, но сильнее всего меня впечатлили и смутили резные украшения — прежде всего два балкона второго этажа. К каждому примыкал трёхчастный оконный выступ, а весь величественный обрамляющий декор состоял из резного картуша и завитков. Это были такие балконы, с которых король или папа римский мог бы приветственно махать толпе внизу.
Когда Франклин остановил машину под крышей портика, он сказал, что дом был выстроен, а участок полностью распланирован и засажен всего за полтора года: в те времена городские нормы были минимальны. Пока я, задыхаясь от изумления, рассматривала всё вокруг, Лоретта снова обернулась ко мне с переднего сиденья и сказала:
— Теперь это принадлежит и тебе, милая. Всё это принадлежит тебе ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.
В этот миг мужчина в чёрном костюме, белой рубашке и чёрном галстуке открыл её дверцу.
— Добро пожаловать домой, миссис Фэрчайлд.
Она приняла его руку.
— Спасибо, Джулиан, так рада тебя видеть.
Это и был мажордом Джулиан Симингтон, о котором она мне рассказывала. Он душка, — говорила Лоретта, — хотя старомоден и куда церемоннее, чем мне хотелось бы. Я велела ему называть нас Лореттой и Франклином, но, услышь он эти имена из собственных уст, у него, наверное, случился бы нервный срыв. А тебе ещё нет двадцати одного, так что по имени ему обращаться к тебе будет проще.
Джулиан был импозантным мужчиной лет пятидесяти с лишним, с седыми кудрями, которые были бы ещё кудрявее, если бы его парикмахер не усмирял их выпрямляющим кремом, жаром и суровой дисциплиной. Об этих усилиях, по-видимому, знали все: каждые две недели мистер Симингтон исправно ходил к парикмахеру и возвращался домой почти с прямыми волосами, которые потом день за днём восставали против учинённого над ними насилия, пока снова не становились почти столь же кудрявыми, словно он специально отправился в салон делать перманент. Мистер Симингтон полагал, что слишком буйные кудри не подобают распорядителю большого дома и его штата.
Когда Лоретта ступила на мостовую, а Франклин обошёл автомобиль спереди, мистер Симингтон открыл дверцу и с моей стороны, протянул мне руку.
— Мисс Алида, рад познакомиться с вами и приветствовать вас в Брэмли-Холле. Надеюсь, вы будете здесь счастливы. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне по любому поводу, если вам что-нибудь понадобится.
После долгих лет, проведённых в одежде, похожей на монашескую, в новых вещах я казалась себе даже скромно хорошенькой — пока не вышла из машины, и тут меня тотчас охватило смущение. Любой, конечно, видел бы, что мне не пристало делать вид, будто я принадлежу такому великолепному месту и обществу столь почтенных людей. Мой наряд, должно быть, выглядел нелепым маскарадным костюмом, а мистер Симингтон наверняка решил, что я изображаю собой ровню Лоретте и Франклину, чтобы подняться выше своего положения. И всё же я была полна решимости идти вперёд, надеясь со временем заслужить его доверие, хотя в голосе моём дрожь всё-таки слышалась.
— Я столько чудесного о вас слышала, мистер Симингтон. Я просто не могу быть здесь несчастна. Это место — как рай, а то и немного лучше.
Пока мистер Симингтон выгружал багаж, Франклин и Лоретта провели меня по трём ступеням, через неглубокую террасу и в переднюю дверь — в вестибюль. Впрочем, это пространство правильнее было бы назвать приёмным залом. Будь в доме приём, там с удобством разместились бы человек пятьдесят: выпить по первому бокалу, дать предвкушению нарасти, а затем пройти дальше, туда, где и должно было разворачиваться главное действо. Пол был выложен в основном кремовым мрамором, но более яркие камни образовывали инкрустированный узорчатый бордюр и центральный медальон. Стены были обшиты отборным красновато-бурым махагони. В дальнем конце две изогнутые лестницы, разделённые, как половинки вилочки, поднимались к галерее второго этажа.
Лоретта и Франклин собирались устроить мне экскурсию по дому и участку, но сперва повели меня в библиотеку, где под началом мистера Симингтона служил весь домашний штат и где все они ждали, чтобы познакомиться со мной. Размеры комнаты и тысячи книг привели меня в восторг сильнее всего, что я видела до сих пор. Я обернулась вокруг себя, зачарованная. В комнате было пять уголков для сидения — кресла, кушетки, лампы для чтения изящного рисунка и правильных пропорций. Но прежде чем я успела броситься к полкам, мне предстояло познакомиться с пятью людьми. Они выстроились в шеренгу, как солдаты на смотре, явно сгорая от любопытства, и все, кроме одной, улыбались.
Им ничего не сказали о той страшной правде обо мне, которую скрывала моя необычная одежда. Накануне Франклин сел с прислугой и объяснил, что моя мать была старой школьной подругой его и Лоретты. По легенде, она недавно умерла, и не осталось ни одного живого родственника, который мог бы взять под опеку её единственного ребёнка. Если мои отличия и были крайне заметны, мне всё же повезло сохранить все пять чувств, здравый ум и способность передвигаться. Он сказал, что я так чувствительна к трагическому наследию, с которым появилась на свет, что расспрашивать меня об этом нельзя ни в коем случае, и никто не должен даже пытаться хоть краем глаза увидеть то, что природа заставила меня терпеть; подобная выходка стоила бы места даже самому ценному из них. В этом есть своя ирония: долгие годы меня почти нагой выставляли перед тысячами зевак, для которых я была самым диковинным зверем из зоопарка или порождением кошмара.
Первым шагнул вперёд садовник, мистер Вильгельм Райнхардт. Ему было, вероятно, около сорока, лицо у него было сильно загорелое, и, будь он актёром, ему наверняка доставались бы роли доброго священника и сердечного сельского доктора. Под его началом работали пятеро садовников из приходящей службы, которая присылала их два дня в неделю. Не женатый и бездетный, он трудился шесть дней из семи просто из любви к садам. Он приветствовал меня ласково и сказал, что с радостью выслушает мои пожелания насчёт новых цветов и растений, которые я хотела бы здесь видеть.
Следом подошла старшая экономка, миссис Виктория Симингтон, жена мажордома. На ней было голубое, цвета яичной скорлупы дрозда, платье до середины икры и белый передник поверх него — такие же передники носили и три молодые горничные, ей подчинявшиеся. Она казалась менее чопорной, чем её муж: румяная, улыбчивая.
— Если не считать того, что требует повар, все закупки делаю я. Скажите только, что вам нужно, — и всё будет доставлено. Вам здесь понравится, дитя, а нам будет радостно, что вы с нами. И если мой муж покажется вам хоть самую малость грозным, знайте: это совсем не так. В душе мой Джулиан страшен не больше, чем гренка с маслом и кружка горячего какао.
Первую из трёх горничных звали Линетт. Это была миниатюрная брюнетка лет тридцати, такая же милая, как чудесная драматург Анита Лус, с такими большими и выразительными глазами, что я невольно дивилась, почему она ещё не стала женой какого-нибудь богача и матерью целой стайки детей, столь же прелестных, как она сама. Рядом с Линетт стояла Хармони — высокая, веснушчатая рыжеволосая девушка, привлекательная, хотя и словно собранная как-то неловко, да ещё настолько переполненная энергией, что едва могла устоять спокойно на месте. Она приветствовала меня так же тепло, как и Линетт, но улыбалась во весь рот — будто появление нового члена семьи Фэрчайлдов сулило ей захватывающие события и приключения. Рядом с Хармони Анна Мэй улыбнулась той краткой улыбкой, что мелькает, как тень птицы над поверхностью пруда. Это была хорошенькая, но серьёзная блондинка. Поздоровалась она сдержаннее остальных, однако в её сдержанности не было враждебности. Напротив, мне показалось, что её поглощают личные неприятности — столь запутанные, что она уже не видит способа из них выбраться. Многолетний опыт собственной тревоги научил меня распознавать её в других, а заодно и довольно ловко угадывать причину. В её случае я почти не сомневалась: тут замешан мужчина. И впоследствии моя догадка подтвердится.
С поваром, Луиджи Латтуадой, меня обещали познакомить позже. В ту минуту он объезжал на фургоне свои любимые рынки, закупая продукты на выходные. С собой он возил три больших ледника, специально устроенных так, чтобы разнообразные припасы сохранялись охлаждёнными и свежими, не промерзая и не теряя качества от холода.
— Все здесь обожают Луиджи, — сказала мне миссис Симингтон.
— Сперва он вас напугает, но не судите его по внешности, — заметил мистер Райнхардт.
— А временами, даже когда вы уже хорошо его узнаете и поймёте, какое у него золотое сердце, он всё равно будет вас пугать, — сказала Хармони. — Но с ним ужасно весело, честное слово. Только в карты с ним никогда не играйте.
Итак, я была заранее подготовлена к встрече, по-видимому, с самым колоритным человеком из всей прислуги Брэмли-Холла.
Когда все ушли, оставив меня с Франклином и Лореттой, я тотчас поспешила к ближайшим полкам, чтобы читать названия на корешках.
— Чудесный мистер Диккенс! — воскликнула я. — У вас есть всё его собрание. «Большие надежды». Да как можно устоять перед историей, если она начинается так: «Фамилия моего отца была Пиррип, а христианское имя — Филип, и мой младенческий язык не мог из обоих этих имён составить ничего длиннее и отчётливее, чем Пип. Поэтому я назвал себя Пипом, и меня стали звать Пипом». А дальше каждое слово чудесно — вплоть до изумительного последнего абзаца.
Я обернулась к ним, так разгорячённая богатством знания и наслаждения, теснившихся на этих полках, что мне самой казалось: лицо у меня, должно быть, светится. Они смотрели на меня с недоумением.
— Тебе так понравилась эта книга, что ты выучила первый абзац? — спросила Лоретта. — И давно это было?
— О, много-много лет назад. А вот и это! — Я провела пальцем по корешку «Повести о двух городах». — Она намного мрачнее другой, но по-своему ничуть не менее великолепна. «Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха неверия, это была пора Света…»
Франклин прервал меня, что было вполне понятно: ведь я едва начала одно из самых длинных первых предложений во всей романистике.
— Ты заучиваешь все начала или только у Диккенса?
— По-моему, он лучший. То есть если брать всё его творчество целиком. У него нет ни одной слабой вещи. Но и здесь, на полке с буквой Д, столько великих книг.
Я указала им на «Два года на палубе» мистера Ричарда Генри Даны.
— «Глава первая. Отплытие. Четырнадцатое августа было назначено днём выхода брига «Пилигрим» в плавание из Бостона, вокруг мыса Горн, к западному берегу Северной Америки».
Лоретта указала на «Трёх мушкетёров» мистера Александра Дюма.
— А это ты читала?
— Конечно, — ответила я. — Захватывающая и часто очень смешная книга.
Она вынула том с полки, открыла, пролистала предисловие до начала самой истории.
— У первой главы есть название.
— Да, мэм. Простите. Простите, что сказала «мэм». — И я продекламировала название главы: — «Три дара господина д’Артаньяна-старшего».
Вспомнив, как сильно любила этот роман, я тут же понеслась дальше:
— «В первый понедельник апреля 1626 года городок Менг, где родился автор «Романа о Розе», имел такой вид, словно гугеноты только что сделали из него вторую Ла-Рошель».
Лоретта посмотрела на Франклина, и он долго молча смотрел на неё в ответ. Если бы мне пришлось описать выражение их лиц одним словом, я бы не смогла, но мне казалось, что оба они удивлены и смущены, хотя я не вполне понимала почему.
— Как бы ты сама сказала, сколько романов ты прочла? — спросил Франклин. — Пятьдесят? Шестьдесят?
— Нет-нет, — сказала я. — Сотни. Вспомни, Лоретта: «Ветер в ивах» я прочла в четыре года. За тринадцать лет можно прочитать очень много книг, если тебе целыми днями больше нечем заниматься, кроме как сидеть на сцене и стараться не смотреть на рожи, разинувшие на тебя рты.
— Сотни? — переспросил Франклин. — И начала сотен романов ты запомнила слово в слово?
— Да, но…
— Для этого потребовалось бы огромное усилие.
Я была так поглощена мыслью о том, что смогу исследовать все эти книги, что не поняла их изумления как следует. Мне казалось только, что они приятно удивлены и одобряют тот факт, что я, несмотря на свои увечья и пожизненную изоляцию, всё же сумела самообразованием приобрести достойные познания в литературе.
— Да это сущие пустяки, никакого усилия. Просто читаешь и помнишь — как любой, кто любит книги.
Продолжая читать корешки стоявших передо мной томов, я чувствовала, как ритм сердца всё ускоряется от растущей жажды ухватить все открывающиеся передо мной возможности. Я по-прежнему не понимала, насколько сильно изумлены Лоретта и Франклин.
— Милая, ты хочешь сказать… — начала Лоретта. — Ты хочешь сказать… что можешь процитировать любую страницу любой книги, которую когда-либо читала?
Всё ещё глядя на названия миров, ждущих меня на полках, я ответила, что да, любой книги, точно так же, как они сами, как любой человек.
Франклин снял с полки «Большие надежды», раскрыл книгу и сказал:
— Глава девятнадцатая. Ты помнишь девятнадцатую главу?
Я обернулась к нему, решив, что он, видимо, не читал роман; иначе зачем бы ему было сверяться со страницей, если можно положиться на собственную память?
— Конечно, там говорит Пип. Весь роман написан от его лица. «Утро заметно изменило мой общий взгляд на жизнь и так его просветлило, что всё казалось уже не тем. Больше всего меня тяготило сознание, что…»
Прервав эту игру, Франклин быстро перелистнул, должно быть, сотню страниц вперёд и сказал:
— Глава двадцать восьмая.
— О, это после той печальной главы, где Джо приезжает в Лондон повидаться с Пипом в гостинице Барнарда. Милый Джо. И Пип так дурно с ним обходится. «Глава двадцать восьмая. Было ясно, что на следующий день я должен отправиться в наш городок, и в первом порыве моего раскаяния мне с той же ясностью открылось, что я должен остановиться у Джо».
Франклин захлопнул книгу, и рука у него дрожала, когда он пытался вернуть том на место между двумя другими романами Диккенса.
— Господи Боже, — сказала Лоретта. — Как можно спустя годы помнить такое количество текста слово в слово?
— Да мне и не приходилось ничего нарочно заучивать, — ответила я. — Точно так же, как вы, как любой человек, — прочёл книгу и знаешь её навсегда. Я ничем не отличаюсь. Во всяком случае, не в этом отношении.
Раньше я никогда не видела их безмолвными, но теперь им, кажется, и впрямь не хватало слов.
— Иди сядь с нами, милая, — сказала наконец Лоретта.
Она подвела меня к дивану, и я села между ними.
— Ты что же, никогда никому об этом не рассказывала? Наверняка рассказывала.
— О чём? — спросила я.
Франклин сказал:
— О том, что у тебя такая невероятная память.
— Нет, как я уже сказала, это не память. Это просто чтение. Так бывает с любым, кто любит книги. И потом — с кем бы я стала говорить о книгах? Капитан Фарнам к ним интереса не проявлял. До вас Капитан был единственным человеком, которого я знала достаточно близко, чтобы подолгу разговаривать, да и с ним мы почти не разговаривали. Он и не считал меня человеком. Я была просто ценным активом. Как он сам говорил, его «лучшей надеждой на раннюю пенсию». Он давал мне еду, постель. Воровал для меня книги. Но всегда держался на расстоянии, жил сам по себе, потому что я внушала ему отвращение. Когда он напивался, он говорил, что я омерзительна. Но это было не страшно, потому что я тоже находила его омерзительным. Я не собиралась терпеть его трёп. Он никогда не переставал быть зазывалой: во всём было надувательство, и всё это до смерти скучно.
Лоретта обняла меня за плечи, и голос её дрогнул от чувства.
— Мне казалось, я понимаю. Но, выходит, я и близко не понимала. Даже среди карни у тебя никого не было. Ты всегда была одна.
— Не совсем. У меня были прочитанные книги, все люди в них, всё, что они говорили, всё, что делали, все места, куда они ездили. Для меня они были настоящими. Ну вы же понимаете. Даже когда Капитан не приносил мне новых книг, у меня оставались старые; даже когда он отнимал их и выбрасывал, они всё равно оставались со мной, понимаете. Я могла жить в них снова и снова. У меня там были друзья. Я сама была частью этих миров. Вы же понимаете.
— Да в том-то и дело, — сказал Франклин. — Мы не понимаем, Алида. Мы с Лореттой помним книги, сюжеты, героев — но не так, как ты. Мы не можем открыть книгу, если не держим её в руках. Мы не можем вызвать её к себе, как любимый сон, во всех подробностях, и снова в ней жить. Никто так не может. То, что можешь ты… удивительно.
— И даже этого слова недостаточно, — сказала Лоретта. — То, что ты умеешь, эта твоя сила, — нечто поразительное, почти потустороннее.
Они смотрели на меня так, будто я была глубочайшей загадкой, ещё более странной, чем им представлялось, ещё более странной, чем они вообще могли допустить. Я была маленькая, уязвимая, но при этом обладала этим — тем, что, как я считала, есть у всех, а оказалось, только у меня. Я слишком хорошо знала, как уникальность пугает людей и заставляет их воздвигать стены. Меня в равной мере захлестнули жажда и отчаяние: отчаянная решимость удержать ту жизнь, что едва успела начаться рядом с ними, и уныние, неотступно следующее за ощущением, что надежда ускользает. Голос мой сорвался, когда я сказала:
— Это не сила, не власть над другими. Это просто дарование. Вы же всё знаете о таланте — вы снимаете кино. Даже если я единственная на свете, кто так умеет, то это просто, может быть, дар… дар, который помогает мне легче быть тем, чем я в остальном являюсь. Из-за этого я не становлюсь уродцем вдвойне, нет, не становлюсь.
Лоретта крепко притянула меня к себе.
— Нет, конечно же нет. Милая, ты не уродец. Это мерзкое слово. Я больше не хочу его слышать. У тебя есть отличия, есть ограничения, но они есть у всех нас.
— У всех, — тихо сказал Франклин. — Алида, у некоторых из нас… наши ограничения не видны снаружи. Они внутри. В голове. В сердце. У тебя не так. Твой ум здоров, а сердце… чисто. Уродцы — это те, у кого сердце полно ненависти и злобы. У тебя оно не такое. Я не знаю, почему не такое, как тебе удалось не ожесточиться. Может быть, причина в этой твоей способности хранить книги в библиотеке своей души — каждое слово — и входить в них, когда этот мир становится слишком тяжёл. Это и есть дар. Великий дар.
Я прижалась к Лоретте ещё крепче.
— Значит, мне можно остаться? Мне можно остаться здесь?
Они искренне изумились моему вопросу и, перебивая друг друга, стали уверять меня, что теперь это мой дом — навсегда, и что даже если я сбегу и каким-то образом доберусь хоть до Швеции, хоть до Италии, они всё равно меня найдут и привезут обратно, хоть бы мне пришлось вырываться и кричать. Не в силах сдержать слёзы, я вдруг заплакала открыто — не рыдая в голос и не хлюпая, как глупый младенец, но всё же заплакала, уже во второй раз за пять дней. Это было не похоже на меня. Я ведь не плакса. Или, может быть, похоже. Может быть, это и была новая я. Теперь, когда я освободилась от карнавала, от подпольных баров, от ежедневного унижения, возможно, мне уже не требовалось быть жёсткой. Эта мысль мне совсем не понравилась. Моя внутренняя библиотека была полна романов, подтверждавших, что мир прекрасен, что жизнь можно прожить с достоинством и счастьем, но жизнь не всегда бывает лёгкой, и потому нужно оставаться жёсткой, очень жёсткой, чтобы выдержать все тяжёлые времена, которые непременно придут.
Я выпустила Лоретту, выпрямилась на диване и промокнула глаза руками, что очень удобно, если на тебе впитывающие перчатки. Вытирая лицо, я извинилась за то, что всё не так поняла и раскисла при них. Я заверила их, что никогда не стану одной из тех странных женщин из некоторых романов — из тех, кто живёт отдельно от всех, в башенной комнате, и всю ночь хнычет там по какой-нибудь утраченной любви или давней трагедии.
— Я даже не знаю, есть ли в Брэмли-Холле башня, — сказала я. — Скорее всего, нет. Башня не соответствовала бы архитектуре.
Франклин ответил, что, если я всё-таки передумаю и когда-нибудь захочу стать одной из таких хнычущих женщин, они с Лореттой велят построить для меня огромную башню. Так мои слёзы в одну секунду обернулись смехом.
— Можно это будет нашей тайной? — спросила я. — Я никому не скажу, что умею, если и вы не скажете. Я не хочу, чтобы на меня снова таращились из-за этого так, как прежде таращились из-за того, что я была… биологической диковиной. Я просто хочу хоть раз быть такой, как все. Просто такой, как все.
— Мы принесём обет молчания, — сказал Франклин, — и, если захочешь, подпишем его кровью.
Я улыбнулась и покачала головой.
— Думаю, мне вполне довольно вашего честного слова.
— Тогда ты его получила. Но должен предупредить вас, мисс Фэрчайлд: быть такой, как все, — совсем не сахар.
— Подозреваю, что так и есть, — ответила я. — Может, акул там и нет, зато муравьи найдутся всегда.
Лоретта поднялась с дивана.
— Уверена, ты с радостью просидела бы здесь, в библиотеке, весь день, но у нас есть дела. Экскурсию нужно закончить, с детьми тебя познакомить. Так что пошли дальше.