В половине двенадцатого утра, в воскресенье, Лоретта постучала ко мне в дверь, и к полудню мы с моими новыми опекунами уже завтракали за круглым столом в обеденном закутке рядом с гостиной. К тёплым сырным омлетам подали душистый бекон, хрустящие тосты со взбитым маслом и отдельные креманки с охлаждёнными дольками мандарина, посыпанными кокосовой стружкой. Когда Франклин разливал по чашкам густой чёрный кофе, над серебряным кофейником поднимался пар.

Какое же это было волшебство — что такой чудесный завтрак можно просто вызвать из гостиничной кухни, чтобы каждое блюдо оказалось именно той температуры, какой следует, было подано на красивом фарфоре и дополнено тонкой стеклянной вазочкой с одной-единственной красной розой. Всё это словно наколдовал волшебник. Никакой сэндвич с яичным салатом из автомата не мог с этим сравниться. Я бы не удивилась, если бы за всё это взяли два доллара — или даже вдвое больше — на нас троих.

Остаток дня был таким же чарующим, хотя я испытала тревогу, когда Франклин после полудня уехал, оставив нас с Лореттой вдвоём, чтобы подготовить всё к нашему приезду в Брэмли-Холл послезавтра. Их поместье находилось всего в пятнадцати минутах езды от отеля. Мне казалось, что я скрываю своё беспокойство, однако Лоретта сразу уловила моё настроение и спросила, в чём причина.

— Ну, — сказала я, присаживаясь на диван, — понимаю, это, наверное, звучит глупо, и, без сомнения, это и вправду глупо, но прошлой ночью мне приснился Капитан Фарнам.

Если бы она была склонна приписывать снам хоть какую-то предсказательную силу, я не стала раскрывать, что в кошмаре Капитан вторгся в Брэмли-Холл и что дети исчезли. Я не хотела её тревожить, потому что, конечно, было бы нелепо верить, будто этот кошмар был ещё и пророческим. Я открыла лишь одно:

— Мне приснилось, что он нас нашёл — как и говорил, что сможет, если захочет.

Лоретта села рядом и мягко притянула меня к себе.

— Он чудовище, а чудовища людям снятся сплошь и рядом. Всем. Его угроза найти нас через три дня — такая же фальшивая, как и он сам, милая. Эта грузная свинья вне себя от счастья, что ему привалил куш, о каком он и мечтать не смел, и теперь он ни за что не станет рисковать своей свободой. Он построит дом на том участке у моря, о котором ты говорила, будет сидеть у себя на патио, смотреть на океан, есть пироги и пить подпольный бурбон, пока сердце у него не забьётся жиром так плотно, как бывает набита банка свиного жира Swift’s Silverleaf. Он трусливый приспособленец, а не человек дерзкого действия. Скорее уж Валентино, упокой Господь его душу, восстанет из могилы, чтобы переснять «Сына шейха» как звуковой фильм, чем этот тип вломится в нашу жизнь.

Прислонившись к ней, я сказала:

— Ты умеешь почти во всём заставить меня почувствовать себя лучше.

— Я не морочу тебе голову пустой болтовнёй, дорогая.

— Да, я знаю. Дело не только в том, что ты говоришь. Дело в том, как ты это говоришь. Ты такая уверенная, острая на язык и смешная.

— Смешная, значит?

— В хорошем смысле.

— Ну, в киношном мире без чувства юмора нельзя, иначе выбросишься из высокого окна.

— Неужели там всё настолько безумно напряжённо?

— Напряжение бодрит. Но ты всё время плаваешь среди акул, а у акул чувства юмора нет. Особенно они не любят, когда над ними смеются, хотя их ненасытность и важничанье чертовски смешны. Мы с Фрэнком часто смеёмся за закрытыми дверями.

— Кажется, я понимаю.

— Ещё бы. Ты очень умная девочка. Но мы ведь договорились, что ты не будешь называть меня «мэм». Ещё раз так скажешь — последует суровое наказание.

— Да? И ты отправишь меня работать на фабрику ваксы?

— Всякое может быть. В лучшем случае заставлю тебя драить полы, пока колени не покроются волдырями, а пальцы не начнут кровоточить.

Я рассмеялась, отстранилась и посмотрела ей в глаза.

— Это тоже очень по-диккенсовски. Если ты и правда можешь довести меня до такого ужасного состояния, значит, полов у тебя много.

— Акры, — сказала она.

Тогда я почувствовала нечто новое — не уважение, не восхищение и не благодарность, хотя и всё это тоже в нём было. Мне не хотелось давать этому имя, потому что я боялась: будущие события не оправдают такого чувства. Вдруг я просто принимаю желаемое за действительное. То, что я почувствовала, могло причинить великую боль, если не встретит ответа, и потому разумнее всего было ждать и надеяться. Конечно, это слово было любовь. Впервые за все мои семнадцать лет у меня появился человек, которого я могла любить, и я осмеливалась думать, что она и Франклин любят меня — пусть хоть немного, — или со временем смогут полюбить.

Сердце у меня было так переполнено, что я, наверное, разрыдалась бы самым жалким образом, если бы в этот миг кто-то быстро не постучал во входную дверь бунгало. Мы с Лореттой ещё только поднялись с дивана, когда Марджори Холлингсуорт Мерримен распахнула дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Bon après-midi, ma amie! Лакей умчался ставить мою новую Pierce-Arrow с таким пылом, что, не сомневаюсь, теперь это уже никчёмные обломки, а сам он мёртв за рулём.

Снимая бледно-серые перчатки, она вышла из прихожей и пересекла комнату.

— Ничто не возбуждает молодых людей этого погружённого во тьму поколения сильнее, чем восемь цилиндров. Женщины занимают в их списке самых необходимых вещей далёкое второе место, боюсь. Клянусь, человечество совсем вымрет из-за автомобиля.

Я знала, кто наша гостья, потому что Лоретта говорила мне о ней и описала её заранее. Высокая, стройная женщина лет пятидесяти, с несколько удлинённым, но привлекательным лицом, она одновременно была и стремительной, и изящной; на ней были костюм цвета трилистника, белая блузка, шёлковый шарф, завязанный как галстук, и сдвинутая набок шляпка. Вид у неё был очень шикарный и по-светски искушённый. Она сразу подошла ко мне и обрамила моё лицо ладонями, словно смотрела на меня через кинокамеру.

— Божественное дитя, да ты вылитая Лиллиан Гиш, которая всегда была и всегда останется самой красивой актрисой в истории кино. И глаза у тебя такие же, как у неё, — глаза, которые видят больше, чем просто видят. А эти великолепные волосы! Тебе ни в коем случае нельзя стричь их коротко. Эти короткие стрижки прошлого десятилетия были мерзостью, и всё же мы по-прежнему видим их повсюду у этих флэпперш в бесформенных платьях-рубашках. Единственная вещь из той эпохи, которую я готова одобрить, — это шляпка-клош. Я обожаю шляпки-клош. Лиллиан Гиш, как перед Богом. Ты тоже прекрасно выглядишь, Лоретта.

Иногда мне говорили, что у меня красивое лицо, — обычно те самые люди, которые назвали бы меня чудовищем, если бы увидели меня ниже шеи. Но ещё никто и никогда не хвалил мою внешность так долго и с таким восторгом. Мисс Мерримен поставила сумочку на маленький столик и села в кресло рядом с ним. Обе женщины казались спокойными и готовыми обсуждать предстоящее дело, а вот я утратила душевное равновесие. Хотя я снова сидела на диване, мне казалось, будто я в движении, будто меня несёт на каком-то обломке, а подо мной то вздымаются, то опадают океанские волны. Я не могла понять, искренни ли комплименты мисс Мерримен или она знает всё о моих уродствах и из жалости решила польстить мне, пока можно, прежде чем настанет миг открыть ей правду. Теперь я краснею, признавая, до чего мне была приятна её похвала. Но всякий раз, когда мысль о похвале мисс Мерримен поднимала меня, мне напоминала о себе правда моей телесной природы — и восторг отступал. Настанет ли когда-нибудь день, когда я, как жалкая гусеница, превращусь в бабочку?

Марджори Холлингсуорт Мерримен была известным модельером и портнихой. Она работала на разные студии, создавая костюмы, подходящие персонажам и сюжетам, и получала за это упоминание в титрах. Для тех, кто мог позволить себе её услуги, она также шила одежду женщинам, которые никогда не появятся на серебряном экране, но хотят выглядеть как можно лучше и производить впечатление. Больше половины нарядов в гардеробе Лоретты были с ярлыком Мерримен. Я же должна была стать её особым проектом.

Хотя было очевидно, что этих двух женщин связывают не только деловые отношения, но и дружба, меня удивляло, что человек положения мисс Мерримен приехал в воскресенье туда, где бы Лоретта ни находилась, чтобы обсудить предстоящее дело и снять мерки. Позже я узнала, что особое отношение, которым пользовались Фэрчайлды, не всегда и даже не в первую очередь объяснялось их богатством или успехом в киноиндустрии. Они обрели многих друзей, которые искренне ими восхищались и относились к ним с теплотой, какую нельзя купить ни за деньги, ни за положение в обществе. Со временем я узнала и другое: в мире кино такая добродетель встречается нечасто, потому что там множество акул — прожорливых и без чувства юмора.

С четверть часа мы сидели в гостиной и вели пустяковую беседу. Я понимала, что это для того, чтобы я привыкла к мисс Мерримен и чувствовала себя спокойно, когда она начнёт снимать мерки. Вскоре после начала разговора она открыла сумочку, достала пачку Pall Mall и положила её на мягкий подлокотник кресла. Я ожидала, что она закурит, но этого не произошло.

Лоретта повесила на дверь бунгало табличку «Не беспокоить», но решила, что будет лучше, если мы удалимся ко мне в спальню, прежде чем я сниму халат. Мисс Мерримен взяла с собой маленький блокнот с пристёгнутой ручкой, жёлтую сантиметровую ленту и пачку Pall Mall. Сигареты она положила на прикроватный столик.

— Итак, дорогая Алида, с твоим прекрасным лицом и волосами никакой капюшон тебе не нужен. Возможно, у тебя будут случаи надеть шляпу, так что мы предусмотрим несколько вариантов. Разумеется, разные шляпки-клош, несколько беретов, может быть, вязаную балаклаву с подходящим шарфом.

Я не могла представить себя в какой бы то ни было шляпе. Я была уверена, что буду выглядеть в ней глупо, но ничего не сказала.

— Какого ты роста, дорогая, и сколько весишь?

— В хороший день, когда всё не так тяжело, мой рост — пять футов. Расти я перестала примерно пять лет назад, хотя продолжаю стараться. А вешу девяносто три фунта.

— Ты легко набираешь вес?

— Последние пять лет — что бы я ни ела — я не прибавила ни фунта и не потеряла ни одного. Будто застряла на одном месте.

— Дорогая моя, есть женщины, которые отдали бы целое состояние, чтобы так застрять. А теперь, если не возражаешь, мне нужно, чтобы ты разделись до белья, тогда я смогу точно зафиксировать твои пропорции. Каждая женщина, для которой я шью, должна это сделать, если одежда должна сидеть идеально. Я видела Лоретту в исподнем, пожалуй, не реже, чем Франклин. Стесняться тут нечего.

Мне показалось странным, что мисс Мерримен и Лоретта могли подумать, будто я постесняюсь раздеться, учитывая, что годами меня день за днём почти нагой выставляли напоказ. Лоретта сама видела меня на сцене в этом откровенном виде. И всё же, к моему удивлению, когда я стала расстёгивать ряд кнопок, державших мой халат спереди, я смутилась при мысли о том, как портниха отреагирует на мой облик. Лоретта, конечно, подготовила её к тому, что она увидит, но есть вещи, к которым никакой подготовки недостаточно. Пальцы у меня дрожали, пока я возилась с металлическими кнопками, и я вдруг поняла, что если раздеваешься в близком, интимном окружении, то риск унижения куда больший, чем почти нагой прохаживаться по сцене. Толпа — это всего лишь безликая штука, создание из множества лиц, и ни одно из них не говорит сердцу так, как говорит лицо человека, которого любишь, — а Лоретту я уже любила, — или того, кто может стать другом, как мисс Мерримен. Рукава у моего халата были широкими, а вот рукава длинного нижнего белья пришлось отрезать, потому что они были слишком тесны и не могли удобно вместить мои руки. Оставшаяся часть этого вязаного исподнего, на размер больше, чем мне нужно, всё ещё скрывала немалую часть моего измученного тела. И всё же я ждала, что Марджори Мерримен охватит ужас или жалость — две реакции, которые были мне известнее всего, причём вторая хуже первой. Я расстегнула последнюю кнопку. Халат соскользнул и лужицей лёг на пол.

Марджори Мерримен, кутюрье звёзд, не ахнула и не издала того тоненького всхлипа сострадания, к которому я так привыкла. Голос её ничуть не напрягся, когда она сказала, вполне по-деловому:

— Ну, с нижним бельём мы можем добиться куда большего, чем это. То, что я тебе сделаю, будет и удобнее, и красивее. Тебе будет тепло, но при этом свежо. Гарантирую. И я думаю, платья — не лучший путь. Длинный свободный халат, до пыли, куда практичнее. Однако это не значит, что ты обязана выглядеть так, будто тебя обрядили в сурового монаха, отправившегося в покаянное паломничество. Халаты должны иметь форму, быть спокойных цветов, возможно, с хорошим кружевом у воротника и на манжетах. Контрастные пуговицы, кант, всевозможные тонкие штрихи, хотя не слишком много на одной вещи. Я сошью тебе семь разных халатов — по одному на каждый день недели, — и ещё семь про запас, чтобы у тебя всегда был подходящий выбор по случаю и настроению. А твои перчатки — согласимся? — несколько далеки от изящества. Можно взглянуть на твои руки, дорогая?

Я сняла перчатки, и сразу увидела, что к виду моих рук она готова не вполне. До прошедшей ночи моя жизнь была жизнью строгих повторов: один и тот же распорядок, одни и те же переживания день за днём, одни и те же оскорбления — без всякой надежды на перемену. Потому-то я и не привыкла к неожиданностям. Но реакция мисс Мерримен на мои руки действительно стала для меня неожиданностью. Она опустилась передо мной на колени, взяла мою левую руку в обе свои и поцеловала её, а потом и правую. Она сделала это с такой нежностью, что глаза мои наполнились горячими слезами, и мне стоило большого труда подавить их — так же, как она подавила свои.

— Тебе больно? — спросила она.

— Нет, мэм. Это не артрит, просто пальцы у меня такие. Они не болят. Работают нормально. И это не синяки и не грибок. Ногти у меня всегда такие.

Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Я создам для тебя самые удивительные перчатки, Алида. Правильно подобранные перчатки способны придать особенность даже самому обычному наряду. У светских дам бывают целые коллекции перчаток, и у тебя тоже будут. Одежда, конечно, должна быть стильной и со вкусом, но аксессуары ничуть не менее важны.

Теперь, когда мисс Мерримен увидела, какие трудности мои деформации создают в одежде, она попросила меня снять туфли и длинное нижнее бельё, чтобы можно было снять точные мерки, а их требовалось куда больше, чем с её обычных клиенток. Я сделала это без стыда, потому что теперь знала: я в обществе людей, которые видят во мне не уродца, а девушку. Пока она работала сантиметровой лентой и заносила результаты в маленький блокнот, я замечала, как она то и дело поглядывает на пачку Pall Mall на столике. Я спросила, не хочет ли она сделать паузу ради сигареты.

— Дорогая моя, — ответила она, — выйдя отсюда, я с огромным удовольствием мигом выкурю всю пачку. Но хотя отношение Лоретты и Фрэнка к табаку — столь же трезвенническое, сколь неосведомлённое и прямо-таки нелепое, — я так их люблю, что уважаю их просьбу никогда не курить у них дома или в конторе.

— Но это ведь не дом и не контора, — заметила я. — И пепельницы тут повсюду.

— Всё верно, — сказала она. — Но я уверена, Лоретта заявит, что пока она живёт здесь, отель и есть её дом, а я уже поняла, что мне недостаёт умственных способностей, чтобы выиграть спор у твоей матери. Однако через несколько лет, когда тебе исполнится двадцать один, если ты вдруг решишь приобщиться к благородной традиции сэра Уолтера Рэли, мы с тобой тайком улизнём за гараж и закурим вместе.

Лоретта сделала сердитое лицо, но я видела, что она забавляется и что её негодование притворно.

— Не могу представить себе ничего более очевидного и бесспорного, чем утверждение, что вдыхание огромного количества дыма испортит тебе лёгкие.

Мисс Мерримен вздохнула.

— Дорогая, я лишь напомню тебе, что в рекламе приводят слова видных врачей и учёных: будто курение на самом деле укрепляет лёгкие, улучшает кровообращение и ещё множеством способов способствует здоровью.

— Всё это сплошное дерьмо, завёрнутое в напыщенность и поданное на подушке из словесного жулья.

— Не могу поверить, — сказала мисс Мерримен, — что врачи и учёные с безупречной репутацией станут лгать.

— Да полно вам, Марджи. Стоит им почуять возможность наживы, и девяносто процентов из них оказываются такими же хитрыми, как кинопродюсеры, — просто жулики в белых халатах, размахивающие университетскими дипломами. За достаточные деньги они выстроят длинную цепь лжи и поклянутся на могиле собственной матери, что каждое её звено — чистейшая правда.

Пока мисс Мерримен снимала мерки с моих рук и делала пометки, учитывая особенности, из-за которых обычные рукава цеплялись и путались, она сказала:

— Алида, дорогая, тебе следует поразмыслить над этим показательным разговором между мной и Лореттой. Участие в киноиндустрии делает людей циничными не только по отношению к кино, но и ко многому другому. Ты будешь проводить очень много времени с моими во всех прочих отношениях мудрыми и замечательными друзьями, Франклином и Лореттой, и потому должна остерегаться, чтобы не заразиться их цинизмом.

— А может, это вовсе не цинизм, — сказала я. — Может, просто ясное понимание того, как устроен мир.

Надев маску ужаса, она сказала:

— Дитя, боюсь, их влияние уже завело тебя на тёмную дорожку.

Такой перебранкой они отвлекали меня во время примерки, которая могла бы оказаться неловкой и унизительной. Но вместо этого время прошло быстро и весело.

Когда все нужные цифры были записаны, а я снова полностью оделась, мисс Мерримен пообещала, что сама выберет ткани из своего нынешнего запаса, сама раскроит их по выкройкам собственного сочинения и уже этой ночью посадит за работу трёх швей. Во вторник утром она вернётся с двумя комплектами прекрасного нижнего белья, двумя халатами и пижамами. Остальную часть моего нового гардероба обещали доставить в течение следующих двух недель.

Выглядя столь же свежей и деловитой, как при появлении, она поцеловала нас каждую в щёку, попросила молиться, чтобы парковщик не оказался мёртв в её разбитой Pierce-Arrow, и выпорхнула из бунгало, сжимая пачку Pall Mall в левой руке.

Я пошла к себе в ванную, вымыла руки и лицо мылом с лимонным запахом и расчесала волосы. Хотя прятать руки от Лоретты уже не требовалось, я по привычке надела перчатки.

Когда я вернулась в гостиную, то обнаружила, что Лоретта тоже успела освежиться и уже достала из багажа колоду карт. Она предложила научить меня играть в рамми.

В этот момент в дверь позвонили. Вздрогнув, я шепнула:

— Капитан.

Я выпрямилась, расправила плечи, стиснула кулаки в перчатках, готовая ко всему, что может случиться. Если Лоретта и расслышала мой тихий возглас, она никак этого не показала. Она открыла дверь, впуская коридорного, который вёз тележку с заказанной едой. Рано или поздно мне необходимо было обесцветить память о Капитане Фарнаме, пока он не превратится в выцветшую фигуру на ткани прошлого, не способную больше отбрасывать тень на моё новообретённое счастье.

Лоретта заказала послеполуденное чаепитие. Тележка служила столиком: её накрыли розовой дамастовой скатертью и уставили чудесными маленькими сэндвичами, сконами и крошечными пирожными на два укуса. Когда это восхитительное угощение подкатили к окну и по бокам поставили стулья, принесённые из обеденного закутка, мы уселись перед видом на сады — к тому, что Лоретта назвала «божественным подкреплением». Мне казалось, будто я очутилась в английском романе, в истории, полной испытаний и невзгод, но всё-таки непременно завершающейся справедливостью и радостью.