Poppy Z. Brite, "O Death, Where Is Thy Spatula?", 2001

Главное, что вам нужно обо мне знать, — я люблю поесть больше всего на свете. Больше, чем секс, больше, чем тропические отпуска, больше чтения, больше любого наркотика, который мне доводилось попробовать. Я не толстая — наоборот, довольно стройная, — но не думайте, будто это заслуга силы воли или изнурительных тренировок. Всё гораздо проще: я не толстею потому, что ем только то, что действительно, по-настоящему вкусно. А таких вещей, по моему мнению, не так уж много. Да, я обожаю есть, но при этом привередлива до невозможности. Французское пирожное — невесомое воплощение масла, заварного крема и шоколада, похожее на крошечное произведение современной архитектуры? Я уже за столом. Ломтик холодной пиццы? Разве что поклюю его, пока не отпустит голодная головная боль, — и на этом всё.

Так вот, для истории, которую я собираюсь рассказать, моя любовь к еде — главное обстоятельство. У меня есть работа (я коронер Нового Орлеана), пять породистых короткошёрстных кошек, муж смешанных кровей (ирландец и еврей, жёсткошёрстный; по паспорту его зовут Реджинальд, но это имя ему никогда не подходило, поэтому я зову его Сеймуром), дом и чёртова прорва книг. Но всё это сейчас не слишком важно. Важно только одно: вы должны понять, до какой степени я люблю поесть.

Впрочем… то, что я коронер Нового Орлеана, тоже имеет некоторое значение. Просто не хочу пугать вас этим с первых строк. Пока что примите это к сведению — пригодится позже.

Люди считают Новый Орлеан одной из гастрономических столиц мира. Возможно, так оно и есть, но лишь в довольно узком смысле. У нас даже говорят, что еда здесь великолепная, только блюд всего штук пять. Гамбо. Этуфе. Джамбалайя. Устрицы Рокфеллер. И я даже не помню, что считается пятым. Наверное, морепродукты в панировке, обжаренные во фритюре, — уж этого добра у нас хватает. Каждый день я вижу на своих столах артерии, забитые этой дрянью.

Возможно, я несправедлива. На самом деле хороших ресторанов здесь немало. Но большинство из них… Помните ту серию «Фрейзера», где Фрейзер спрашивает Найлза: «Что может быть лучше безупречного ужина?» — а Найлз отвечает: «Великолепный ужин с одним крошечным недостатком, который можно обсуждать весь вечер»? Так вот, большинство здешних заведений именно такие. Только недостатки у них вовсе не крошечные. Я без труда назову два десятка мест с превосходными закусками, великолепными основными блюдами и такими унылыми десертными картами, что впору впасть в отчаяние: яблочный тарт, хлебный пудинг, вечная «Смерть от шоколада».

Есть один отличный французский ресторан на Мэгэзин-стрит, где официанты, хотя я неизменно расплачиваюсь своей кредитной картой, упорно делают вид, что меня не существует. — Могу я убрать вашу тарелку, сэр? — спрашивают они, с обожанием глядя на Сеймура, и уносят мою тарелку из-под салата.

Есть ещё одно простенькое местечко по соседству. Когда-то там идеально готовили жареную куриную печёнку. Потом наняли нового повара-фритюрщика, и теперь — как я ни умоляю — эти когда-то восхитительные кусочки больше всего напоминают обжаренные во фритюре ластики для карандашей. И я даже не хочу начинать разговор о том, кого нужно знать и через что приходится пройти, чтобы нормально поесть в старых, легендарных заведениях вроде Antoine's.

Проблемы есть везде. И я всё равно хожу во все эти рестораны, и чаще всего ухожу довольной. Но есть только одно место, где я могу быть абсолютно уверена: ужин будет безупречным, и равных ему не найдётся. Это маленький ресторан Девлина Лемона в Гарден-Дистрикт. Называется он Lemon Tree — «Лимонное дерево». Зал украшен коваными корзинами, доверху наполненными ярко-жёлтыми лимонами с листьями на веточках. В менее умелых руках всё это выглядело бы приторно-милым до зубовного скрежета. Но Девлин умеет всё сделать как надо. Лично мне в такие минуты хочется рухнуть ничком на лазурный ковёр и завопить:

— Накорми меня, о гениальный безумец, складывающий башни из лимонов и давший имя собственному ресторану!

Во всяком случае, именно этого хочется мне.

Девлин приехал с холодного Севера с дипломом Кулинарного института Америки и искренней любовью к местным продуктам. Всё, к чему прикасаются его руки, — будь то стейк, кусок фуа-гра из долины Гудзона или ломоть непастеризованного французского сыра, — почти наверняка превращается во что-то восхитительное. Но вершины своего мастерства он находит именно в луизианской кухне: рыба из Мексиканского залива, артишоки, креольские помидоры, колбаса андуй, ветчина тассо, тростниковый сироп — и даже мирлитоны. Я не встречала другого повара, который сумел бы приготовить мирлитон так, чтобы он не напоминал по вкусу потный носок. Девлин запекает их с креветками, чесноком и совершенно неприличным количеством сливочного масла, пока они не раскрывают доселе неведомую сладость.

(Ну да, ну да, гурманы-зануды, это я к вам обращаюсь. Знаю, вас уже начало корёжить, как только вы прочитали слова «непастеризованный французский сыр». И я прекрасно осведомлена, что этим божественным творениям по закону запрещено не только появляться в ресторанном меню, но и вообще попадать в страну. Могу сказать лишь одно: в меню указано далеко не всё, чем вас могут накормить, а хороший шеф всегда знает, как позаботиться о своих постоянных гостях.)

Девлин знает о моих гастрономических вкусах всё. Он знает, что из-за какой-то генетической прихоти кинза кажется мне на вкус мылом. Знает, что я терпеть не могу цветную капусту, потому что она напоминает мне некоторые виды рака, которые мне приходится видеть. Знает, что я ни при каких обстоятельствах не стану есть сериолу — именно он однажды рассказал мне о гигантских червях, которые водятся в её пищеварительном тракте. Знает, как страстно я люблюя люблю щавель, икру и девонширские сливки. В Lemon Tree я обычно лишь бегло просматриваю меню, а потом говорю официанту:

— Спросите Девлина, что доктору Брайт стоит сегодня заказать.

Чтобы вы не подумали ничего лишнего: между нами никогда ничего «не было», если воспользоваться этим избитым выражением. Мы оба счастливы в браке. Всё, что существует между мной и Девлином, сводится к одному: он любит меня кормить, а я люблю есть.

Был май. До моего дня рождения оставалось совсем немного, и я уже начинала гадать, не припасёт ли Девлин для меня что-нибудь особенное — скажем, немного иранской икры или по-настоящему свежие белые трюфели. Свой день рождения я никогда не праздную нигде, кроме Lemon Tree, и на столе почти всегда оказывается какой-нибудь сюрприз в честь этого события.

В то утро я была на работе — в подвале большого каменного здания на углу Тьюлейн-авеню и Брод-стрит, где проходит значительная часть моей жизни. Всё утро я вскрывала молодого парня, погибшего в автомобильной аварии возле жилого комплекса «Каллиопа» (обширная черепно-мозговая травма), и толстую пожилую женщину, умершую во сне (острая коронарная недостаточность). К полудню я уже начала подумывать об обеде, когда мой ассистент выкатил последнее тело, поступившее прошлой ночью, — жертву ограбления, убитую выстрелом в голову. Я заметила клетчатые поварские брюки и рабочие ботинки, но ничуть не удивилась. Работники кухни живут по странному расписанию, а многие почему-то считают, будто они постоянно носят при себе крупные суммы наличных. Рубашку с него уже сняли.

Сперва я смогла определить лишь одно: передо мной молодой белый мужчина. Пуля была небольшого калибра, и череп остался цел, однако даже такая пуля, попавшая в голову, способна обезобразить лицо до неузнаваемости. Главным образом потому, что кровоизлияние в мозг вызывает образование газов, которые выдавливают кровь в окружающие ткани, особенно вокруг глаз. Его веки распухли и плотно сомкнулись, словно кто-то густо подвёл глаза чёрно-лиловыми тенями. Губы судорожно натянулись на зубы, на которых запеклась кровь. Волосы слиплись в твёрдую кровавую корку; лишь несколько чистых прядей позволяли понять, что при жизни они были светло-рыжими. Возможно, именно тогда меня впервые кольнуло смутное подозрение. Если и так, я этого не осознала.

Я раздвинула волосы пальцами в латексных перчатках. — Небольшое звёздчатое входное отверстие позади и чуть ниже правого уха, — продиктовала я своему ассистенту Джеффри, и тот записал. — Вокруг входного отверстия следы пороха. Выходного отверстия нет. Пуля всё ещё внутри. Как его зовут?

— Вот тут странность, — сказал Джеффри. — Никак не могу найти его карточку. Придётся позвонить наверх и попросить дубликат.

— Хорошо, пожалуйста. А я пока раздену его. Я взяла ножницы и начала разрезать на нём брюки. В этот момент его левая рука соскользнула со стола и бессильно повисла за краем; трупное окоченение ещё не успело полностью сковать тело.

И тут мой взгляд зацепился за его руку. Вокруг безымянного пальца чёрными чернилами было вытатуировано обручальное кольцо. Многие повара не носят настоящих обручальных колец — они слишком легко цепляются за что-нибудь или теряются, — поэтому такие татуировки среди них не редкость. У Девлина тоже было такое кольцо. Его выполнили характерной перекрёстной штриховкой — точно такой же, как на руке этого мужчины.

Я уже разрезала одну штанину до самого паха. Потом отложила ножницы, подошла к изголовью стола и внимательно всмотрелась в лицо мужчины. По мышцам спины прокатилась горячая волна адреналина. Теперь я увидела то, чего не замечала раньше. Выпученные глазные яблоки, пропитанные кровью ткани и трупное окоченение исказили его лицо, но не смогли полностью скрыть, кто он такой.

Когда вернулся Джеффри, я всем телом опиралась о край стола. — Наверх звонить не пришлось, — сказал он. — Я нашёл документы на полу в холодильной камере. Доктор Брайт?.. Что случилось?

— Я его знаю.

— Чёрт…

— Дай мне документы. Я быстро пробежала глазами полицейский рапорт, но не узнала ничего такого, чего уже не понимала сама. Его застрелили во время ограбления, когда он выходил из ресторана. Он был мёртв около восьми часов. Это был Девлин Лемон.

— Я не буду проводить вскрытие, — сказала я.

— Ну разумеется. Его вскроет доктор Гаррисон.

— Никто не будет проводить вскрытие, — повторила я.

— Что?

— Нельзя… То есть мы не можем… Господи… Я опустила голову, чтобы скрыть слёзы, выступившие на глазах. Джеффри никогда раньше не видел, как я плачу. Никто в морге никогда не видел, как я плачу. Я не слишком общительный человек, но мне неизбежно уже приходилось видеть на своих столах тела людей, которых я знала. Через мои руки проходит каждый, кто умирает в Новом Орлеане. Но никто из них не тронул меня так, как Девлин. Я глубоко вдохнула. — У меня есть основания подозревать наличие заразного заболевания, — сказала я. Это было единственное хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, которое пришло мне в голову, чтобы отсрочить вскрытие. — Тело останется здесь до дальнейших распоряжений.

— Его семье это вряд ли понравится. Гетти сказал, они уже собираются устраивать прощание.

— Я сама с ними поговорю. У меня нет выбора, Джеффри. Если есть хоть малейшее подозрение на заразное заболевание, я пока не могу выдать тело.

— Тогда, может, сразу взять образцы биологических жидкостей?

— Позже, — ответила я. — Мне нужно… нужно кое-что почитать. Возможно, придётся принять особые меры предосторожности.

Джеффри посмотрел на меня своими странными мятно-зелёными глазами. Он знал, что я лгу. И я знала, что он это знает. Но он доверял мне. Мы всегда хорошо работали вместе. К тому же он видел, что я выбита из колеи. Пока что он решил оставить этот разговор.

— Хорошо, — сказал он. — Ты уверена, что не хочешь попросить доктора Гаррисона поговорить с семьёй, когда он придёт?

— Нет. Я сама. Позвоню им после обеда. А сейчас… сейчас я пойду пообедаю.

Я заперлась у себя в кабинете, и только тогда слёзы наконец прорвались. Я свернулась клубком в кресле, обхватила себя руками и заплакала. Больше всего на свете мне хотелось позвонить Сеймуру. Но он вместе с братом уехал на три дня в кемпинг в Бог-Фалайю, и связаться с ним было невозможно.

Даже если бы мне удалось дозвониться до Сеймура, что бы я ему сказала? Я и сама не была уверена, что готова признаться в том, о чём сейчас думала. Я не думала ни о семье Девлина, ни о том, каким молодым он умер, ни о том ужасе, который, должно быть, испытал, когда убийца прижал дуло пистолета к его голове. По правде говоря, я вообще думала не о Девлине. Не совсем. Я думала о последней закуске, которую ела в Lemon Tree: кружке запечённого говяжьего костного мозга, медленно таявшего в фрикасе из лисичек, вкус которого оживляла персилада, нарубленная так мелко, что её почти невозможно было разглядеть. Я вспоминала аромат этого блюда. Его вкус. И могла только вспоминать. Почувствовать его снова я не могла — вкус утраты был слишком горек у меня во рту.

Когда я наконец умылась и вернулась в секционный зал, Девлина уже не было. Джеффри застегнул мешок для трупов и откатил его обратно в холодильную камеру. «Может быть, там ему будет спокойнее», — подумала я. Разве что соседство с мертвецами несколько портило сходство — в остальном холодильная камера была почти такой же, как огромный холодильник в хорошем ресторане.

Неужели я сходила с ума? Прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз думала о покойнике так, словно ему ещё могло быть удобно или неудобно, больно или безразлично, словно его ещё могло волновать, что происходит вокруг. Стоит один раз вскрыть тело, распилить череп, снять лицо вниз, словно маску, и извлечь мозг из его естественного вместилища — и очень многое начинаешь понимать. После тысяч таких вскрытий у меня не осталось ни малейших сомнений. Мёртвым всё равно, что с ними делают. Я отношусь к ним с уважением, потому что они всё ещё важны для живых. Но я больше не представляю себе, будто покойникам может быть «уютно».

А теперь — снова представляла. Не знаю, как мне удалось пережить остаток дня. Я даже позвонила жене Девлина — мы встречались с ней пару раз в ресторане. По её голосу я сразу поняла, что её основательно накачали успокоительными. Когда я сказала, что тело Девлина придётся оставить у нас ещё на несколько дней, она даже не стала спорить. Я ожидала, что мне позвонит кто-нибудь из его родителей, братьев или сестёр — те, кто занимался подготовкой к поминкам. Но звонка так и не последовало. Вечером, когда на город уже опускались сумерки, я вышла из морга и поехала домой. Дома я попыталась съесть несколько сухих крекеров, но меня затошнило, и я забралась в постель вместе с кошками. Тонкий, срывающийся на рыдания, нечеловеческий голос пытался достучаться до меня. — Я голоден… — снова и снова шептал он в темноту. — Я голоден. Он был заперт где-то там, не понимая, где находится и почему. Я пыталась ответить. Но не могла выговорить ни слова.

Я резко проснулась, приняла душ и приехала в морг за несколько часов до начала своей смены. Никто не удивился моему появлению. Меня оставили в покое, решив, что я пришла разгрести накопившуюся работу. В каком-то смысле так оно и было. Я выкатила Девлина из холодильной камеры и переложила его на один из секционных столов. Мышцы спины болезненно свело от напряжения. Я не обратила на это внимания. Измерив и сфотографировав пулевое отверстие в его черепе, я смыла кровь, одноразовой пластиковой бритвой сбрила волосы вокруг раны и осторожно ввела в отверстие длинные хирургические щипцы. Я боялась, что пуля, срикошетив внутри черепа, затерялась среди размозжённых тканей мозга. Но щипцы прошли по прямому раневому каналу к области мозжечка и наткнулись на металл. Я извлекла окровавленный кусочек свинца со слегка сплющенным кончиком. И вдруг поймала себя на том, что благодарю Бога — или кого бы то ни было, — за этот результат. Его мозг не был полностью разрушен. Пуля не раскололась на множество осколков, которые пришлось бы потом искать. О чём я вообще думала? Какая разница, насколько малы были повреждения? Девлин всё равно был мёртв.

Пока я трижды упаковывала пулю в пластиковые пакеты, клала её в мягкий почтовый конверт и выходила из здания, прижимая его к боку, я всё спрашивала себя, что со мной происходит. Если бы кто-нибудь узнал, что я сделала, меня, возможно, даже не уволили бы. Только потому, что я умею убедительно лгать и, скорее всего, сумела бы придумать вполне правдоподобное объяснение своим поступкам. Но правда заключалась в том, что я сама не понимала ни что делаю, ни зачем.

Обычно Сеймур приносит мне кофе прямо в постель, и я пью его с большим количеством молока и сахара. Но в то утро я пила чёрный кофе из пенопластового стаканчика, купленного на заправке. Потом поехала во Французский квартал, оставила машину на Ройял-стрит и пешком дошла до собора Святого Людовика. Я не выросла в католической семье и ни разу не была на мессе. Но раньше уже ставила здесь свечи, прося о разных маленьких милостях, — и всякий раз мои просьбы исполнялись. Теперь я тоже поставила свечу, опустив в ящик для пожертвований десять долларов, и долго смотрела в фарфоровые лица Девы Марии и её маленького Сына. Потом села на скамью и долго сидела неподвижно. Я не молилась. Вернее, не совсем. Я просто не умела. Вместо молитвы я думала о костном мозге, тающем среди лисичек; о целом снеппере, запечённом с инжиром, фаршированным диким рисом; о свежих сладких креветках из Мексиканского залива на подушке из хрустящего жареного шпината. Я пыталась вспомнить всё, что Девлин когда-либо готовил для меня. И, пока вспоминала, просунула руку в мягкий конверт и крепко сжала пулю, лежавшую внутри в трёх слоях пластика.

Когда я вышла из собора, мне стало немного легче. К полудню площадь Джексона уже заполнят пошлые гадалки, бездарные музыканты и уродливые туристы, но сейчас здесь было тихо и спокойно. Хорошее настроение не покидало меня до тех пор, пока я не вернулась на работу, не открыла холодильную камеру и не увидела там Девлина. Его лицо уже осунулось от обезвоживания, а пуля, ещё вчера сидевшая у него в голове, теперь лежала в мягком конверте под передним сиденьем моей машины. Больше не изменилось ничего. Да и чего я, собственно, ожидала? Если бы молитвы могли заставить мёртвых подняться и уйти, я бы давно осталась без работы.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал Джеффри. — Клянусь, со вчерашнего дня ты ещё больше похудела.

— Спасибо.

— Почему бы тебе не поехать домой? Мы с Диксом здесь сами справимся.

— Всё в порядке, — ответила я. Но после обеда — который я так и не смогла съесть — мне стало хуже, чем когда-либо. — Ты правда думаешь, что вы с Диксом управитесь, если я уеду? — спросила я Джеффри. — Конечно. Поезжай домой и отдохни. И поешь наконец, — крикнул он мне вслед. — Съешь что-нибудь горячее. — Я пытаюсь, — пробормотала я, садясь в машину. Хотя стоял только апрель, температура уже перевалила за восемьдесят градусов по Фаренгейту, и мне вдруг показалось, будто я и в самом деле чувствую густой, тёмный запах крови от пули, лежавшей под моим сиденьем.

Но я не поехала прямо туда, куда собиралась. Вместо этого остановилась у хорошего ресторана на Сент-Чарльз-авеню и попыталась пообедать. С едой всё было в полном порядке. Но всё, что я заказывала, отдавало на вкус пеплом и тленом. Официант поинтересовался, всё ли в порядке. Я сказала, что недавно переболела гриппом и заберу остатки с собой. Он аккуратно завернул их в фольгу, свернув её в виде лебедя. Как только я вышла из ресторана, сразу же выбросила свёрток. За два дня мне удалось съесть, наверное, всего пару граммов еды. Пора было искать настоящую помощь.

На этот раз у меня хватило здравого смысла не соваться во Французский квартал. Все заведения, называвшие себя магазинами вуду, были не более чем ловушками для туристов — и ничем другим. Но куда идти, я тоже не знала. Недалеко от работы, на Брод-стрит, мне не раз попадалось на глаза неприметное здание, на стене которого крупными буквами были выведены слова: CANDLES, HERBS, BOTANICA. За прилавком стояла женщина с кожей оттенка и фактуры бразильского ореха. Особенно поражали её глаза — большие, слегка раскосые, обрамлённые густыми тёмными ресницами; радужки переливались где-то между зелёным и золотым.

— Чем могу помочь? — спросила она.

А я так и застыла, чувствуя себя полной дурой. Наконец-то я призналась самой себе, чего хочу. И в ту же секунду поняла, что не существует ни одного нормального способа попросить об этом. Меня не особенно волновало, покажусь ли я сумасшедшей. Но если бы я прямо спросила, как воскресить мертвеца, она, скорее всего, просто выставила бы меня за дверь.

Я сама не знала, что собираюсь сказать, пока не услышала собственный голос. — Я писательница, — сказала я и едва не рассмеялась. Когда-то я убеждала себя, что мои писания обладают хоть какой-то литературной ценностью. Но те времена давно прошли.

— Я пишу рассказ, в котором один человек хочет вернуть покойника к жизни. Ну… как это, говорят, делают на Гаити. У вас есть что-нибудь об этом?

Её разящие глаза спокойно смотрели прямо на меня. — Конечно, — ответила она. — Есть книги. Но вы ведь понимаете, что на самом деле мёртвые не возвращаются к жизни? Наверное, мой голос звучал слишком хрипло, а кожа вокруг глаз была слишком красной. Но разве всё это нельзя было списать на бессонные ночи за работой?

— Это всего лишь рассказ, — сказала я.

— Хорошо.

Она сняла с полки возле прилавка книгу. На чёрной обложке было вытиснено единственное слово — VODOUN. — Рецепт находится на пятьдесят третьей странице. Большинство ингредиентов вы без труда узнаете — более того, почти все они наверняка найдутся у вас на кухне. Но, возможно, вы никогда не слышали о дурмане, который ещё называют «огурцом зомби».

— Что это такое?

— Помимо всего прочего, очень сильный галлюциноген. Она достала ещё одну книгу — Plants of the Gods. — Здесь о нём написано подробнее.

— А как я… то есть где мои герои могут его достать?

— Никак. Разве что вырастят сами или найдут в дикой природе. Его оборот запрещён законом. Её глаза блеснули, и мне вдруг показалось, что она искренне считает, будто спасает меня от какой-то беды.

— Значит, ничего не выйдет, — сказала я. Я загубила все растения, которые когда-либо пыталась выращивать. А мысль бродить по каким-нибудь зарослям в поисках галлюциногенной травы казалась просто нелепой. Я даже не выношу походы с палатками, в которые Сеймур ездит вместе с братом.

И всё же я купила обе книги, принесла их домой и разложила на письменном столе. Как и обещала хозяйка магазина, большинство ингредиентов, входивших в ритуал вуду — или, точнее, водун, — были мне хорошо знакомы. Но сразу становилось ясно: ключевую роль во всём этом играл именно дурман. Поначалу это показалось мне непреодолимым препятствием. Но потом я открыла в Plants of the Gods статью о дурмане — и призадумалась.

В книге говорилось, что дурман растёт в тропических и умеренных широтах обоих полушарий и что все его виды содержат тропановые алкалоиды в качестве основных действующих веществ. Органическая химия была едва ли не единственным предметом в медицинском институте, который дался мне с огромным трудом. Но именно поэтому я зубрила её так усердно, что до сих пор помнила почти всё. А даже если бы и не помнила, книга перечисляла названия трёх тропановых алкалоидов: атропин, гиосциамин и скополамин. По меньшей мере с двумя из этих веществ мне приходилось работать каждую неделю.

Когда человек умирает дома, все лекарства, которые он принимал при жизни, вместе с телом должны доставить в морг. Мы заносим их в протокол вскрытия, пересчитываем таблетки и — по крайней мере, так положено — смываем их в раковину. Действующим веществом Lomotil является атропин. Этот препарат назначают при тяжёлой диарее. Гиосциамин входит в состав Cystospaz и Uriced, которые применяют при глаукоме, нарушениях мочеиспускания и заболеваниях кишечника. Все эти лекарства постоянно поступают к нам вместе с телами умерших. Я была почти уверена, что прямо сейчас в морге лежит не одна упаковка, которую ещё предстоит внести в опись. Скополамин используют в трансдермальных пластырях от укачивания. Они попадаются мне гораздо реже, но раздобыть такой пластырь не составляло труда.

Я выписала себе рецепт на пластырь со скополамином и поехала в Walgreen's, чтобы его получить. Я могла бы точно так же выписать себе рецепты и на остальные препараты, но Lomotil относится к контролируемым лекарственным средствам. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал мою фамилию, а потом по городу поползли слухи. Я решила сначала проверить, нет ли нужных препаратов в морге. Если нет — круглосуточная Walgreen's никуда не денется.

Едва ли не труднее всего оказалось дождаться полуночи. Раньше я ничего не могла сделать: в морге было слишком много людей. Я собрала остальные ингредиенты, которые были мне нужны, и попыталась немного поспать. Но голодные спазмы в желудке не давали уснуть. Я покормила кошек. Потом снова открыла книгу VODOUN. Из неё я узнала, что подвергаю огромной опасности вовсе не Девлина, а собственную душу. Я вмешивалась в саму ткань мироздания. И рано или поздно мне придётся за это заплатить. Мне было всё равно. После смерти Девлина я думала только об одном: возможно, я уже никогда не смогу есть. А значит, очень скоро умру и сама.

Когда часы пробили полночь, я заставила себя подождать ещё полчаса. Потом собрала всё, что было нужно, и поехала на работу. Я боялась, что из-за крупной аварии или пожара в жилом доме в морге окажется слишком много людей, но всё было тихо. На месте были только ночной ассистент и уборщик. И всё же я отвезла Девлина в комнату, где хранили тела с признаками разложения. Разлагаться он ещё не начал, но эту комнату можно было запереть, а в двери не было смотрового окна.

Первым делом я зашила кожу над пулевым отверстием. Я сразу поняла, что надо было сделать это раньше: края раны уже начали подсыхать, сворачиваться и стягиваться. Но я сделала всё, что могла. Раньше я уже очистила кожу вокруг раны, а теперь тщательно смыла кровь с его волос, головы и шеи. Я не знала, куда делась его рубашка, поэтому захватила с собой верх от зелёного хирургического костюма. Трупное окоченение уже прошло, и его руки и ноги двигались свободно. Но мне не хватило сил самой натянуть на него куртку. Я положила её рядом, на инструментальный столик.

Раздобыть Lomotil, Cystospaz и Uriced оказалось совсем несложно. Я растолкла таблетки, разрезала пластырь со скополамином на крошечные кусочки и смешала всё это с большей частью остальных ингредиентов в банке для хранения биологических препаратов. На столе рядом лежала раскрытая на пятьдесят третьей странице книга VODOUN, и я ещё раз сверилась с рецептом, чтобы убедиться, что ничего не перепутала. Оставалось выполнить лишь два последних шага.

«Последний ингредиент, — говорилось в книге, — кость пальца, взятая у живого человека». Я простерилизовала руки, костную пилу и тяжёлый кухонный тесак, который принесла из дома. Было искушение прихватить вместе с остальными таблетками ещё и пару обезболивающих, но я побоялась, что они затуманят сознание. Мне необходимо было совершенно ясно понимать, что я делаю. Я растопырила пальцы левой руки на стальном столе, медленно выдохнула и с размаху опустила тесак на первый сустав указательного пальца.

Возможно, это покажется бессмысленным. В заклинании не говорилось, какой именно палец следует использовать. К тому же руки были моим главным рабочим инструментом — почему же я не выбрала почти бесполезный мизинец? Не знаю. Я делала то, что чувствовала необходимым. По правде говоря, с той самой минуты, как впервые увидела Девлина на своём секционном столе, и всё, что я могу сказать, — мизинец просто казался недостаточно важным. Я не знала, как именно сработает заклинание, если вообще сработает. Но понимала одно: кость должна быть взята у живого человека потому, что это жертва.

Костная пила мне вообще не понадобилась. Тесак прошёл сквозь плоть, перерубил кость, и отсечённая фаланга скользнула по гладкой стальной поверхности стола. Она упала бы на пол, если бы по краю стола не шёл приподнятый бортик, предназначенный для сбора крови и других жидкостей. Я посмотрела на левую руку лишь настолько, чтобы кое-как наложить несколько неловких швов на открытую рану и заклеить её пластырем-«бабочкой». Самым мучительным во всей этой процедуре оказалось именно наложение швов. Когда кровь наконец удалось остановить, я занялась отсечённой фалангой. В книге ничего не говорилось ни о мясе, ни о крови, ни о нервах. Там было сказано только: «кость пальца». Поэтому я взяла скальпель и как можно тщательнее отделила от кости всё остальное, прежде чем опустить маленькую, скользкую косточку в банку с остальными ингредиентами.

Пока я перемешивала всё вместе, голод стал почти невыносимым. Теперь меня терзали сразу три вещи: голод, изнеможение и потрясение. Наверное, где-то в глубине души я уже представляла, как Девлин сейчас поднимется с этого стола и тут же приготовит мне что-нибудь вкусное.

Всё было готово. Я сделала всё, что требовалось. Оставался только последний шаг. Я запрокинула Девлину голову, оттянула вниз нижнюю челюсть и влила смесь ему в рот.

Ничего не произошло. «Наверное, смесь должна раствориться», — подумала я. Сама по себе она не растворится — рот у него совсем пересох. Я налила в банку немного воды и осторожно дала ей стечь между его губ. По-прежнему ничего. — Чёрт бы тебя побрал, — сказала я. — Девлин, сукин ты сын, немедленно возвращайся!

Наверное, именно поэтому рецепт назывался «Возвращение мёртвых». Их нужно было позвать. По-настоящему. Потому что стоило мне произнести эти слова, как Девлин открыл глаза.

Скальпель я всё ещё держала в руке — не столько потому, что боялась его, сколько потому, что боялась за него. В книге не было сказано ни слова о том, каким станет человек после возвращения. Мне не нужен был зомби. Не нужен был оживший труп в каком-то бессмысленном лимбе. Это было бы хуже смерти. И я очень сомневалась, что зомби способен хотя бы поджарить над огнём кусок мяса — не говоря уже о том, чтобы приготовить крем-брюле из фуа-гра. Если бы ожило только тело… Если бы самого Девлина в нём уже не было… Я была готова вонзить скальпель в основание его черепа, по сути повторив то, что несколькими днями раньше сделала пуля. Не знаю, что бы я предприняла, если бы и это не помогло. Но беспокоиться не пришлось. Потому что, как только он открыл глаза, я сразу увидела в них того человека, которого знала. И едва наши взгляды встретились, он произнёс: — Доктор Брайт?

Потом смесь попала ему в горло, и он закашлялся. Вот было бы замечательно, если бы я вернула его к жизни лишь для того, чтобы он подавился костью моего собственного пальца. — Девлин, — сказала я, — глотай. Он сглотнул, и то, что мешало ему дышать, прошло дальше.

— Мне ужасно плохо, — сказал он.

— Нужно отвезти тебя в больницу.

— Где мы?.. Что случилось?

— Ты был ранен. Произошла ужасная ошибка. Но теперь всё будет хорошо.

Так и вышло. Конечно, вопросы были. Но я твёрдо придерживалась своей версии: после двух дней, проведённых в холодильной камере, я обнаружила у Девлина признаки жизни. Версия выглядела крайне неправдоподобной, но опровергнуть её было невозможно — особенно когда сам Девлин сидел перед всеми, дышал и разговаривал. Никто так и не связал исчезновение фаланги моего пальца с воскресением Девлина. Я просто сказала, что поранилась, разделывая мясо. По сути, это была правда. Возможно, Сеймур отнёсся к этому объяснению с некоторым подозрением. Он наверняка ожидал, что я сохраню отсечённую фалангу в банке с формалином — хотя бы на память. Но, должно быть, он видел, что после возвращения из похода я была сама не своя, поэтому почти ни о чём не расспрашивал.

Девлин не помнил ничего из того, что произошло после того, как в ночь ограбления вышел из Lemon Tree. В конце концов все приняли другую версию событий — потому что любая иная требовала слишком многого от человеческого воображения. Будто бы пуля вообще не пробила ему череп, а лишь ударила с такой силой, что он потерял сознание на очень долгое время.

Только Джеффри знал правду. Он видел тело Девлина своими глазами. Он прекрасно знает, как выглядит мёртвый человек. И прекрасно знает меня. Но он так ни разу и не произнёс ни слова. Наверное, именно поэтому он — мой любимый ассистент.

На день рождения Девлин приготовил мне креольское томатное заливное с крупными кусками крабового мяса и щавелем, дюжину устриц кумамото с икрой севрюги, тарелку тушёных телячьих щёк — таких нежных, что они таяли во рту, — и миниатюрный шоколадный торт в форме сердца, внутри которого каким-то непостижимым образом скрывалась шоколадная сфера с малиновым пюре. Последнее блюдо особенно навело меня на мысль, что Девлин догадывается: я сделала для него нечто большее, чем просто нашла признаки жизни на секционном столе. Но, как и Джеффри, он ничего не сказал. Да ему и не нужно было. Он до сих пор благодарит меня единственным способом, который имеет для меня значение, — продолжает кормить меня.

Перевод: Sansa