Poppy Z. Brite, "Burn, Baby, Burn", 2000

Девушка стоит на обочине. Она уже вышла из возраста Лолиты, но всё ещё выглядит так, что за связь с ней легко можно угодить за решётку. На ней потрёпанные джинсовые шорты с обрезанными штанинами и грязноватая белая футболка с логотипом Plastic Ono Band Джона Леннона. Тёмные волосы, прямые как струны, уныло свисают почти до поясницы. Июль 1976 года. Она почти уверена, что находится где-то в Нью-Джерси.

Когда рядом появляется зелёный микроавтобус Volkswagen, она поднимает большой палец. Машина притормаживает. Задние двери распахиваются, чьи-то руки помогают ей забраться внутрь. Запах марихуаны. Молодые парни. Редкие клочки бород и усов, словно случайно проросшие сорняки, едва прикрывают прыщи. Из стереосистемы, которая, наверное, стоит дороже самого фургона, надрывается King Crimson или какая-то ещё тяжеловесная арт-роковая группа.

— Как тебя зовут, детка?

— Лиз.

— Сколько тебе?

— Семнадцать, — отвечает она, прибавляя себе три года.

Парень смотрит с недоверием, но Лиз понимает: ему, в сущности, всё равно.

Ей предлагают выпить. Она отказывается. Предлагают косяк. Его аромат кажется таким приятным, что она осторожно соглашается попробовать. Кончик самокрутки вспыхивает алым, когда она затягивается. Дым удивительно мягкий — совсем не дерёт горло, даже кашлять не хочется. Она задерживает косяк перед глазами, сосредоточенно глядя на крошечную, яростно-красную точку огня.

— Эй, детка, хорош зажимать косяк, — говорит другой парень. — Если только не хочешь расплатиться по-другому.

Водитель разворачивается на сиденье, отчего фургон виляет по дороге.

— Бензин, травка или задница. Бесплатно здесь никто не ездит.

Все разражаются громким хохотом. Лиз чувствует руку у себя на бедре. Потом ещё две обхватывают её запястья — пока не сжимают, лишь дают понять, что они здесь. Дают понять, что она в ловушке.

Ну, это они так думают.

Лиз давно никому не причиняла вреда. Слишком невыносимы воспоминания, которые возвращаются всякий раз, когда она это делает. Она училась управлять своим даром, направлять свою силу на то, что не кричит, не страдает и не умирает в огне. Но она — Элизабет Энн Шерман, девочка из канзасской части Канзас-Сити. И она всё ещё девственница. И будь она проклята, если потеряет невинность, когда её будет насиловать кучка обкуренных хиппи.

Кроме того, ей страшно при мысли, что родители могут смотреть на неё с небес и увидеть всё это.

Она позволяет жару подняться из глубины — из того места где-то под солнечным сплетением, как ей кажется, — и он вырывается наружу тонким, ослепительно чистым лучом. Огонь льётся из её глаз, с кончиков пальцев. Ей совсем не больно. Наоборот. Это приятно.

Оборванцы в панике шарахаются прочь от неё, прочь от маленького ореола пламени, окружающего её тело. Лиз чувствует запах палёных волос и знает: это не её волосы. Собрав всю волю, она сдерживает пламя, втягивает его обратно в себя. На это ушло почти четыре года, но теперь она умеет его контролировать. И ей совсем не хочется убивать этих идиотов.

— Блядь!

— Да она, наверное, косяк уронила… Она горит…

— Да нет, чувак! Оно у неё прямо из рук прёт! Выкиньте эту суку отсюда!

«Фольксваген» с визгом тормозит. Лиз выпрыгивает сама, прежде чем её успевают вытолкнуть. Спотыкается на обочине, удерживает равновесие, разворачивается и успевает показать им средний палец, прежде чем двери с грохотом захлопываются и фургон снова срывается с места.

Ярдов через сто она видит, как он снова останавливается. Задние двери распахиваются, и наружу выбрасывают одеяло. Оно весело полыхает.

Лиз смеётся.

Впервые это случилось, когда ей было одиннадцать.

Она всегда ненавидела рыжего соседского мальчишку. Уродливый, веснушчатый, он вечно крутился рядом. Обычно старший брат, Стив, не давал ему приставать к сестре, но в тот солнечный субботний день Стив сидел у себя в комнате и в отчаянии пытался закончить химический проект, который нужно было сдать в понедельник.

Лиз играла во дворе своими машинками Matchbox, когда появился рыжий. Сам себя он развлечь не умел, а если поблизости не было таких же мерзких приятелей, он ловил кайф от того, что мучил Лиз.

Он навис над ней, почти ткнувшись лицом ей в лицо. Казалось, он целиком состоит из веснушек и злых прищуренных глаз.

— Эй, Леззи, — процедил он. — Небось думаешь, что ты красавица с этой дурацкой причёской?

Тем утром мама заплела ей два хвостика и перехватила их блестящими фиолетовыми резинками, похожими на виноградные леденцы.

Мальчишка пнул в её сторону ком земли, перевернув несколько машинок.

— Отвали, — сказала Лиз.

— Да пошла ты, сука! Девчонки так не разговаривают! Хотя какая ты девчонка…

Он ухватил её за хвостик и дёрнул изо всех сил. Лиз почувствовала, как с треском лопнула красивая резинка, и увидела, как та упала в пыль. Ярость поднялась в ней — чистая, раскалённая.

Она подняла глаза на рыжего. Перед глазами всё дрожало, словно от слёз. Он ухмыльнулся.

— О-о-о, гляньте на маленькую плаксу…

Но вместо слов из его рта вырвалось пламя.

Он рухнул на колени, вцепившись себе в горло. Лиз увидела, как огонь охватил его волосы, как с шипением выжег глаза. Он горел. И она была этому рада. Очень скоро он превратился в пылающий факел, а огонь уже перекинулся на газон, кусты, потом на дом. Разум Лиз исчез. Она не понимала, что сжигает собственный дом, и не смогла бы остановиться, даже если бы понимала. Она была лишь проводником прекрасного, смертоносного огня.

Пламя понеслось по всему кварталу, уничтожив её дом, дом рыжего мальчишки и ещё многие другие. В тот день погибли тридцать два человека, среди них Стив и родители Лиз. Пожарные нашли её бродящей среди почерневших руин. Она была вся в саже, но совершенно невредима.

Никто так и не понял, с чего начался пожар, хотя подозревали поджог. Никто не мог объяснить и того, как Лиз удалось выжить. Она сама этого не знала. Хотя в будущем ей было суждено поджарить до хрустящей корочки Древнего Бога, словно кальмара во фритюре, Лиз ещё понятия не имела, насколько огромна её сила.

Никто вокруг неё вообще ничего не понимал — до тех пор, пока однажды к ней не пришёл человек из Бюро.

Какой-то захолустный городишко под названием Плейнвилл. Лиз сидит в закусочной перед давно остывшей чашкой кофе, когда с ней заговаривает темнокожая девушка.

— Ты как, милая? Хочешь пончик? За него платить не надо — вчерашний.

Лиз с благодарностью кивает. Она ничего не ела со вчерашнего дня. И ещё она никогда прежде не разговаривала с темнокожим человеком. В новеньком пригороде Канзас-Сити, который родители так тщательно выбирали для семьи (и который она с такой лёгкостью превратила в пепел), темнокожих не было вовсе. Несколько чёрных детей учились вместе с ней в школе, но белые и чёрные держались настолько обособленно, что можно было подумать, будто никакой отмены сегрегации никогда и не происходило. И в Бюро их тоже пока не было.

Лиз немного нервничает. Но после некоторых чудиков, которых ей довелось встретить за последние годы, одна темнокожая девушка, всего на несколько лет старше неё, вовсе не кажется страшной.

— Спасибо, — говорит Лиз.

Пончик чёрствый, но ей всё равно. Она расправляется с ним за считаные секунды, и девушка молча подкладывает ей на тарелку ещё один.

— Сбежала из дома?

Это не первый раз, когда Лиз оказывается одна, и она прекрасно понимает, насколько всё очевидно: четырнадцатилетняя девчонка с жадностью набрасывается на бесплатную еду, словно бездомная оборванка.

— Скорее… меня выбросили, — отвечает она, хотя это не совсем правда.

— Тяжело.

Лиз не знает, что сказать. Она смотрит в тарелку, потом снова поднимает взгляд на приветливое лицо девушки. Кажется, она уже очень давно не видела такого лица.

— Меня зовут Махогани.

— А меня — Лиз.

Они пожали друг другу руки. Лиз с удивлением заметила, что ладонь у Махогани вовсе не коричневая, как она ожидала, а пыльно-розовая. Рука была крепкой, с чуть припухшими костяшками.

— Ты выглядишь ужасно уставшей, — сказала Махогани. — Если тебе нужно где-нибудь передохнуть пару дней, можешь остановиться у меня.

Первое правило, которое Лиз Шерман усвоила на дороге: бери всё, что необходимо, — попутки, еду и всё остальное, — но никому не доверяй.

— Спасибо, — ответила она. — Это очень мило с твоей стороны… Но мне нужно в одно место.

Обе понимали, что это ложь.

Махогани лишь кивнула. Больше она ничего не сказала, пока Лиз не поднялась, собираясь уйти. И только тогда тихо произнесла:

— Береги себя.

— И ты. Спасибо.

Лиз толкнула засаленную стеклянную дверь закусочной — и увидела сплошную стену дождя. Она ненавидела дождь. Его запах. Его прикосновение. Несколько секунд она стояла в нерешительности, пока не поняла, что просто не может заставить себя выйти под этот ливень.

— Ты говорила… что я могу пожить у тебя несколько дней?

Она обернулась к стойке. Махогани улыбнулась. И в душе Лиз вдруг шевельнулось чувство, которого она не испытывала уже много лет. Лишь спустя несколько мгновений она поняла, что это надежда.

У человека из Бюро были самые добрые и самые печальные глаза из всех, что Лиз когда-либо видела. Они сидели на крыльце её тогдашней приёмной семьи, и он задавал множество очень личных вопросов. Даже спросил, начались ли у неё месячные. (Начались. За три недели до того пожара, который унёс её семью.) Никому другому Лиз ни за что не стала бы отвечать на подобные вопросы. Но рядом с этим человеком она ощущала какую-то странную внутреннюю близость, необъяснимую, но настолько сильную, что не могла её игнорировать.

— Как тебе жилось в приёмных семьях? — спросил он.

Лиз пожала плечами.

— У Своради было… странно. Они хотели, чтобы я вела себя так, будто мне лет пять. А когда они взяли маленьких детей, меня выставили. Потом я попала к Флетчерам. Сначала они были ничего… но… ну, вы сами знаете, что случилось. Наверное, поэтому вы здесь.

— Из-за того происшествия.

Лиз уставилась в пол.

— Да.

— Это ведь был не совсем несчастный случай, правда, Лиз?

Она вскочила с крыльца, вся дрожа от ярости.

— Это не я устроила пожар! Не я! Я знаю, все думают, что это я, потому что перед самым пожаром мы с Донни поссорились. Но я думала… вы другой…

— Я не думаю, что ты устроила пожар.

Она замерла.

— Не думаете?

— Не спичками. Не зажигалкой. Не так, как это делают обычные люди. И я не думаю, что ты хотела, чтобы всё случилось. К тому же никто не пострадал — только немного дыма и воды после тушения. Но огонь вышел из тебя, ведь так, Лиз?

Она подняла на него глаза. В его взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только уверенность.

— Откуда вы знаете? — прошептала она.

Вместо ответа мужчина достал из кармана долларовую купюру. Поднял её между ними. И Лиз увидела, как в его глазах что-то едва заметно вспыхнуло.

Купюра загорелась.

Несколько секунд они молча смотрели, как маленькие язычки пламени пожирают бумагу. Потом мужчина уронил её на землю и затоптал огонь.

— Я тоже так умею, — просто сказал он.

В голове Лиз сразу вспыхнули сотни вопросов.

— Что?.. Как?.. Почему?..

Он успокаивающе поднял ладони.

— На всё это ещё будет время. И даже больше. Но сначала я хочу кое-что тебе предложить.

Он немного помолчал.

— Лиз, то, чем ты обладаешь, называется «дикий дар». Вместо того чтобы переезжать из одной приёмной семьи в другую, ты могла бы жить в одном месте. Дома. Среди людей, у которых тоже есть дикий дар. Хотела бы ты узнать о своей способности больше? Научиться управлять ею?

Ей даже не пришлось отвечать. Он всё прочитал по её лицу.

— Это называется Бюро паранормальных исследований и обороны, — сказал он.

Когда смена Махогани подошла к концу, дождь почти прекратился, а солнце уже начинало подсушивать лужи на тротуаре. Махогани сказала, что до её дома всего несколько кварталов. Они шли молча, но это было уютное, спокойное молчание. Почти весь день они проговорили, пока Махогани время от времени обслуживала редких посетителей.

Район выглядел бедным, но ухоженным. Домики были выкрашены в пастельные цвета. На улицах не валялся мусор. Лишь кое-где на стенах виднелись призрачные, почти стёртые пескоструем граффити.

— Ещё два квартала, — сказала Махогани. — Только есть одна вещь, о которой тебе стоит узнать заранее.

Лиз вскинула голову. Внутри всё снова напряглось. Та хрупкая надежда, что только-только начала оживать, стала рассыпаться.

Сейчас будет то самое. Сейчас Махогани скажет что-нибудь ужасное. Что сидит на героине. Или зарабатывает проституцией. Или ещё что-нибудь в этом роде. И Лиз придётся развернуться и уйти — от единственного человека, который был добр к ней за последние недели.

— Что именно?

— Ну… ты не будешь жить у нас одна. Мы с мамой… помогаем тем, кому больше некуда идти. Другим ребятам. У нас сейчас живёт девочка, которую родители выгнали, потому что она беременна. И ещё двое парней… ну, они любят друг друга… понимаешь?

— Это здорово, — сказала Лиз.

И едва не расплакалась от облегчения. Хотя плакать она давно разучилась.

Когда они наконец подошли к дому — крепкому старому двухэтажному дому с ярко-красными наличниками и крутой островерхой крышей, покрытой разноцветной черепицей, — Лиз неожиданно почувствовала что-то очень похожее на возвращение домой.

Едва они переступили порог, их окутали восхитительные запахи: базилик, чеснок, свежий хлеб.

— Ма! — крикнула Махогани. — Я привела гостью!

У плиты стояла женщина и помешивала соус для спагетти. Когда она обернулась, Лиз поразилась: женщина выглядела достаточно взрослой, чтобы быть Махогани бабушкой, а не матерью.

— Мам, это моя подруга Лиз. Лиз, познакомься — моя мама, Зора.

— Добро пожаловать, милая, — сказала Зора. — Мы очень рады, что ты у нас. Есть хочешь?

— Теперь уже хочу, — ответила Лиз.

Зора рассмеялась. И Лиз вдруг заметила, что, несмотря на следы усталости и прожитых лет, её лицо по-настоящему красиво.

— Вот и хорошо. Махогани, поищи Дэвида с Патриком. Каролине нездоровится, я потом отнесу ей ужин наверх. А ты, Лиз, побудешь со мной?

Махогани вышла из кухни. Зора продолжала медленно помешивать соус, не сводя с Лиз спокойного, внимательного взгляда.

— У нас здесь не так уж много правил. Но два тебе лучше знать сразу.

Она подняла деревянную ложку, словно отмечая первое правило.

— Во-первых, здесь никто никого не осуждает. Судить вправе только Господь. Хотя, если честно, я и не думаю, что Он этим занимается.

Затем подняла второй палец.

— Во-вторых, здесь ты в безопасности и можешь оставаться столько, сколько захочешь. Но если ты попала в какую-то беду, я должна об этом знать.

— Ни в какую беду я не попала, — ответила Лиз. — Просто сама по себе… и очень устала.

По большому счёту, это была правда. Хотя в Бюро её, вероятно, уже искали, никакого закона, сбежав, она не нарушила. Вопрос о том, кто вообще является её законным опекуном, оставался запутанным и неоднозначным. И в Бюро не слишком стремились ещё сильнее мутить и без того неспокойную воду, всякий раз устраивая охоту и силой возвращая её в Коннектикут, когда ей становилось не по себе и она снова сбегала.

— Вот и хорошо. Ты не будешь лгать мне — и я не буду лгать тебе.

Зора снова повернулась к плите.

— Поможешь накрыть на стол? Поставь пять тарелок.

Они ужинали за массивным деревянным столом, отполированным до тёплого золотисто-коричневого блеска. На столе лежали старомодные белые кружевные салфетки — совсем как те, что когда-то были у матери Лиз. От этого воспоминания к горлу подкатил ком.

Но вскоре её отвлекли Дэвид и Патрик — те самые двое мальчишек, которые любили друг друга. Им было лет по пятнадцать. Длинноволосые, красивые, какие-то удивительно хрупкие на вид. Лиз невольно подумала, как им вообще удалось выжить в настоящем мире. Наверное, благодаря сообразительности. Оба болтали без умолку и были обаятельны, словно парочка сиамских котов. Они без конца подтрунивали над Махогани — ласково, по-дружески, — а она ничуть не уступала им в остроумии.

После ужина все вместе вымыли посуду, потом перебрались в гостиную и ещё долго сидели, разговаривая. В какой-то момент вниз спустилась Каролина, чтобы поздороваться. Её огромный живот казался почти невозможным на таком маленьком, тонком теле. Но держалась она с какой-то хрупкой, почти церемонной гордостью. Никто не задавал Лиз лишних вопросов. Никто не расспрашивал, откуда она пришла и почему.

Всё было хорошо.

Пока не настало время ложиться спать.

Она разместилась в комнате Махогани. Там стояли две односпальные кровати по разные стороны старинного туалетного столика с зеркалом. Простыни были восхитительно мягкими и прохладными — особенно после автобусных станций и закутков за круглосуточными магазинчиками, где ей приходилось ночевать в последнее время. Девушки ещё немного поболтали — ни о чём особенном. Сонный, бессвязный разговор, какой бывает под самый конец ночёвки с подругой. Потом погас свет. И Лиз уснула.

Она снова была в Канзас-Сити. Во дворе своего дома. Перед ней на траве были разбросаны машинки Matchbox, а волосы всё ещё были перехвачены фиолетовыми резинками. Рыжего мальчишки нигде не было. Она повернулась и пошла по дорожке к дому.

Входная дверь была приоткрыта, но из прихожей ничего не было видно. Лиз почти поднялась на крыльцо, когда дверь распахнулась. Из дома, пошатываясь, вывалилась её мать.

Она горела.

Лицо было почти невозможно узнать. Глаза выжжены и плотно закрыты. Волос не осталось вовсе. Рот широко раскрылся в беззвучном крике. Обугленные, похожие на когти руки тянулись к Лиз.

— Мамочка!

Лиз бросилась к ней, пытаясь собственным телом погасить пламя. Но было уже слишком поздно. Огонь не причинял Лиз вреда. Зато её объятие рассыпало тело матери. Обугленные куски осыпались вниз.

Она проснулась от крика. Но кричала не она.

Кровать пылала.

Сквозь завесу дыма и огня Лиз увидела Махогани. Та отчаянно тянулась к ней, снова и снова выкрикивая её имя. Одеяло уже сгорело. Матрас начинал тлеть. Но сама Лиз ничего не чувствовала.

Она соскочила с кровати и бросилась к Махогани. Та сразу крепко схватила её за плечи.

— Ты цела?

У Лиз болезненно сжалось сердце. Из всех возможных вопросов Махогани первым делом спросила именно это.

— Со мной всё в порядке! Помоги потушить!

Лиз заметалась по комнате, лихорадочно озираясь в поисках одежды, одеял — чего угодно, чем можно было бы сбить пламя.

— Не получится, Лиз! Посмотри!

Огонь уже добрался почти до середины стены. Обуглившаяся обшивка осыпалась, обнажив балки и электрические провода. Когда пламя добралось до проводки, во все стороны брызнули голубые искры. Девушки выскочили из комнаты и, мчась по коридору, принялись колотить в двери и кричать, поднимая всех на ноги.

Спастись успели все. Только это и стало для Лиз утешением. Единственным, что удержало её от желания броситься прямо под пожарную машину. Дом — и всё, что в нём было, — сгорел дотла.

Когда пожарные уехали, оставив лишь дымящуюся груду почерневших, зловонных развалин там, где ещё недавно был дом, к Лиз подошли Зора и двое мальчиков. Зора обнимала Дэвида и Патрика за худые плечи. По их лицам, перепачканным сажей, текли слёзы. На другой стороне улицы Махогани утешала Каролину.

— Полицейский сказал, что знает приют, где мы сможем переночевать, — тихо произнесла Зора. — А что будет дальше… не знаю. Но что-нибудь придумаем.

Лиз почти не могла поднять на неё глаза.

— Всё нормально, Зора. Вам и без меня сейчас хватает забот. Я… наверное, пойду.

— Посреди ночи? Нет, Лиз, я не могу тебя просто отпустить…

— Есть человек, которому я могу позвонить. Он приедет за мной.

Она сидела на бордюре и смотрела, как их увозят две полицейские машины. Перед расставанием Махогани крепко обняла её, дала адрес какой-то тёти или двоюродной сестры и попросила обязательно написать, чтобы они знали: с ней всё хорошо. Лиз понимала, что никогда этого не сделает. Этим людям не нужно, чтобы она оставалась частью их жизни. Они не заслужили того, чем она уже отплатила им за их доброту.

Когда последняя полицейская машина скрылась, а улица погрузилась в темноту и тишину, Лиз подошла к телефону-автомату на углу и набрала номер Бюро паранормальных исследований и обороны. Трубку сняли после второго гудка. Это был врач, которого Лиз хорошо знала.

— Приезжайте за мной, — сказала она.

И расплакалась. Она не плакала с одиннадцати лет. Слёзы жгли больнее огня. И когда длинный чёрный автомобиль, приехавший за ней, наконец свернул на извилистую подъездную дорогу Бюро, Лиз поняла: на этот раз она действительно возвращается домой.

Перевод: Sansa