Ничего смешного не было в том, что случилось с Эрни Хернишеном тем летом, когда всем амиго было по тридцать пять; точнее, пожалуй, будет сказать, что, как бы это ни забавляло других людей, сам Эрни не разразился бы хохотом по поводу чего-либо, случившегося с ним. Возможно, он избежал бы комы и кое-чего похуже, если бы, подобно своим любимым амиго, уехал из Мейпл-Гроува сразу после школы — или ещё раньше. Однако Эрни был человеком мягким, робким и непритязательным. Ему недоставало честолюбия, которое заставило Ребекку, Спенсера и Бобби взобраться на самую вершину. Он был парнем из маленького городка с большим сердцем, скромной душой и скромными мечтами. Он был бы вполне счастлив, если бы женился на соседской девчонке, завёл те самые 2,2 ребёнка на семью, которые, как считается, нужны для поддержания человеческой расы, стал библиотекарем и прожил жизнь в лабиринте книг.
К несчастью, единственной девчонкой по соседству с домом Хернишенов была Ванда Сориан. Когда Эрни было двенадцать, а Ванде пятнадцать, она убила родителей, угнала машину и сбежала с Рэнди Докером, своим двадцатилетним психопатом-бойфрендом. Вместе они пустились в убийственный тур по пяти штатам, после чего Ванда уже не слишком годилась в жёны библиотекарю.
Даже если бы Ванда воздержалась от массовой резни и сберегла себя для младшего мальчика, который по ней сох, мечте Эрни стать главным авторитетом в публичной библиотеке Мейпл-Гроува всё равно не суждено было сбыться. К тому роковому лету, когда Эрни было тридцать пять и с ним начали твориться ужасные вещи, Альма Мэй Уикерт занимала должность городского библиотекаря уже поразительные шестьдесят лет. Она дорожила своей властью и охраняла своё место с такой свирепостью, что никто не смел ни претендовать на него, ни вынуждать её уйти на покой; так что она оставалась императрицей книжных стеллажей ещё целых девять лет. В девяносто четыре года она умерла во сне от того, что доктор Суини Фелд назвал «спонтанной мумификацией», хотя этот врач, бывало, злоупотреблял спиртным и отличался довольно мрачным чувством юмора.
Любопытно, что в ночь смерти Альмы Мэй библиотека сгорела дотла. Впоследствии избиратели отказались выделять средства на строительство новой — примерно по той же причине, по какой не стали бы финансировать фабрику кнутов для багги или кольцо гигантских катапульт для защиты города от вторжения варваров. Городской совет единодушно согласился с мэром Сьюзен Глоу, что ещё до того, как новую библиотеку успеют спроектировать и построить, искусственный интеллект преобразит мир и у каждого будет личный робот, который станет читать ему истории вслух, так что тяжкий труд читать самому себе окажется ненужным.
Следовательно, даже если бы Эрни пережил тот год, когда ему было тридцать пять, он не смог бы стать городским библиотекарем, раз уж в городе не стало библиотеки. Здесь не место раскрывать, вышел ли Эрни из комы и остался ли жить; может, да, а может, и нет. Эти страницы нужны для того, чтобы представить четвёртого из четверых амиго, дабы читатели — или их роботы — понимали, кто тут все главные действующие лица, и тогда колёса повествования смогут отсюда крутиться быстрее.
Нужно признать, насколько необыкновенно то, что все четверо этих людей, хотя в юности и были социальными изгоями, добились выдающегося успеха в избранных областях, и Эрни Хернишен — ничуть не меньше остальных. Ему было всего восемнадцать, когда он написал свою первую песню, «За соседскую девчонку и умереть не жалко», которую Гарт Брукс, выйдя из отставки, записал и выпустил; песня одиннадцать недель держалась на первом месте среди кантри-хитов в США и даже пробилась в поп-чарты, поднявшись там до второго места. За ней, разумеется, быстро последовали «Мама, не учи меня своим университетским замашкам» и «Трое друзей и одна собака — вот всё, что мне нужно», которые тоже стали огромными хитами в исполнении других кантри-артистов. Если амиго и пришлось пережить в юности какие-то мучения или ужас, какое-то испытание, о котором их заставили забыть, то, быть может, стресс и травма пережитого и толкнули их к достижениям — к обретению положения в обществе и некоторой власти как защиты от того, кто или что так глубоко потрясло их когда-то.
В отличие от своих друзей, Эрни сторонился перспективы славы, словно быть известным — значит напрашиваться на беду. Хотя он умел играть на пианино, гитаре, скрипке и окарине, выступать со своими песнями на публике ему совершенно не хотелось. Сцена его не манила. Жизнь в свете софитов не прельщало. Когда он не писал поразительно большое количество запоминающихся и нередко тревожащих песен, он предавался уединённым занятиям, некоторые из которых казались ему самому странными и даже необъяснимыми.
Его не удивляла собственная любовь к природе, которой в Мейпл-Гроуве и его окрестностях было в изобилии. Он любил долгие прогулки по лесу. Мог часами рассматривать полевые цветы на лугу, запечатлевая на камеру их бесконечное разнообразие. Он настолько увлёкся наблюдением за птицами, что мог назвать по имени большинство тех, которые видел.
Поскольку природа представлялась ему уязвимой, он сыграл ключевую роль в том, чтобы остановить широко разрекламированный проект нового мусорного полигона на тысяче акров в нескольких милях от города, где собирались захоронить сто тысяч тонн отслуживших своё солнечных панелей вместе с неведомо сколькими тысячами громоздких выгоревших ветряных турбин. Из-за этой его активности к нему без предупреждения наведывалась Бритта, его мать, и настаивала, что приоритеты у него нелепые.
Однажды, заглянув к нему на кухню в тот момент, когда он чистил картошку к ужину, Бритта сказала:
— Устойчивое развитие. Возобновляемые источники. Более чистый путь. Что из этого тебе непонятно, Эрнест?
— Солнце и ветер неустойчивы.
— Ты полагаешь, солнце скоро погаснет? Или ветер больше никогда не подует?
— Нужно учитывать колоссальное количество стали, меди и бетона, исторически колоссальное, и...
Она оборвала его, выдернув у него из руки картофелечистку. Держала её вне его досягаемости, словно ему было пять лет и ему отказывали в леденце.
— Скажи-ка, Эрнест, ты часом не начал курить что-нибудь забористое?
— Ты же знаешь, я не курю.
— Да ну?
— По-моему, это ужасная привычка.
— Ты хочешь, чтобы я в это поверила?
— Но это правда. Я не курю. Никогда не курил.
— И что же именно, по твоим словам, ты не куришь, Эрнест?
— Как вообще можно ответить на такой вопрос?
— Может, ты это в печенье запекаешь?
— Это? Что именно — это?
— Ты и правда так наивен, как притворяешься, Эрнест?
— Я не наивен, просто запутался. Из-за тебя я всегда путаюсь.
— Ты и вправду так говоришь людям о своей матери — что я неизменно привожу тебя в замешательство?
— Пожалуйста, отдай мне картофелечистку.
— При всей своей наивности ты ещё, чего доброго, себе навредишь.
— Картофелечистками люди себе не вредят.
— Такова твоя позиция, Эрнест?
— Это не позиция. Это истина.
— Как любопытно, что ты говоришь именно так. Очень показательно.
— Показательно в каком смысле?
— А как насчёт грибов?
— Грибов? Грибами люди себе тоже не вредят. Как я вообще могу навредить себе грибом?
— Какие экзотические грибы ты недавно употреблял?
— Я вообще-то не очень люблю грибы, мама.
— Ты знаешь, что такое кактусовая кнопка, Эрнест?
— Полагаю, это то, чем застёгивают кактусовую рубашку.
— Мескалин, Эрнест. Те, кто поддаётся примитивным формам музыки, рано или поздно теряются в подобных вещах, вроде мескалина.
— Если ты не отдашь мне картофелечистку, я дочищу картошку острым ножом. И если отрежу себе палец, это будет не моя вина.
— Эрнест, ты понимаешь, откуда в тебе этот гнев?
— Я не злюсь. Я просто голоден.
— Твой отец передал тебе свой гнев.
— Я никогда не знал своего отца.
— Он был красив, но невежественен. Ему казалось, что он сможет меня приручить. Когда я отказалась уходить из университета и валяться в невежестве вместе с ним, он не смог вынести жизни тенью при моём свете.
— Что это вообще значит — «тенью при моём свете»?
— Если бы ты продолжил образование, ты бы понимал такие вещи. Вот твоя картофелечистка.
— Господи, чудо.
— Эрнест, нет никакого смысла обращаться к Богу. Это всё равно что беседовать с камнем.
— Очень знакомое чувство, — сказал Эрни, снова принимаясь за картошку.
— Я лишь прошу, чтобы ты держал свои странные экологические взгляды при себе и больше не ставил меня в неловкое положение в обществе. Кстати, тебе стоило бы есть меньше картофеля и больше постного белка.
Несмотря на Бритту, Эрни прекрасно понимал свою страсть к природе и свою тревогу за неё, а также почему выражает это как активист. Но он не мог объяснить своей одержимости романами о героях, страдающих амнезией или стиранием памяти посредством промывания мозгов. Сотни таких историй он прочитал с заворожённым интересом. Профессиональный книжный скаут время от времени разыскивал для него несколько из этих сотен однотипных романов, давно вышедших из печати, и Эрни тут же с жадностью их проглатывал. Лучшие книги он перечитывал по три-четыре раза. Его коллекция фильмов на ту же тему вдохновляла его на повторные, а порой и навязчивые просмотры.
И вот во вторник вечером, прежде чем кто-либо узнал, что Эрни впал в кому (потому что в кому он ещё не впал), он сидел у себя в кабинете в кресле, обитом бело-коричневой коровьей шкурой, с подголовником из отполированного бычьего рога. Две стены оживляли картины Джеймса Бамы с ковбоями и лошадьми, когда-то украшавшие обложки книг в карманной формате знаменитых авторов вестернов, а на двух других висели гитары, украшенные изысканными инкрустациями из экзотических пород дерева. В этом просторном кабинете не было письменного стола, зато стояло наготове пианино. Ещё три кресла были накрыты яркими пледами Pendleton, подходившими к навахскому ковру.
Иногда Эрни писал здесь песни, сначала сочиняя слова, а потом подбирая мелодию на Steinway. Совсем недавно он закончил песню «В аптеке Walgreens нет лекарства от любви». Сейчас же он с головой ушёл в роман о стрелке времён девятнадцатого века — про овцеводов против скотоводов. Это издание содержало оригинальный текст; Эрни отказывался покупать переработанные версии, превращённые в бессмыслицу агрессивными «ридерами чувствительности» и изданные в расчёте на полуграмотные толпы, чтобы те, возможно, это прочли вместо того, чтобы сжигать — символически или буквально.
Хорошие вестерны казались Эрни чрезвычайно увлекательными, хотя персонажи с амнезией или в состоянии фуги в этом жанре встречались редко. Самым близким аналогом подобного героя в нынешнем романе оказалась сельская учительница, забывчивая от природы, но меткая с шестизарядным револьвером.
Дочитав последнюю страницу, удовлетворённо вздохнув и увидев, что уже 6:10 вечера, Эрни неторопливо направился на кухню, вполне резонно рассчитывая разогреть тарелку домашнего овощного супа и сделать себе горячий сэндвич с сыром. В конце концов, он ведь не впервые собирался приготовить ужин. За плечами у него было почти два десятилетия кулинарных успехов, и у него были все основания полагать, что и на этот раз он сумеет себя накормить.
Но не тут-то было.
Дверь между коридором и кухней была снабжена круглым окошком в корабельном стиле и свободно качалась на осевых петлях, как дверь в ресторанную кухню. По своей привычке Эрни быстро переступил через ровный порог, позволив двери самой изменить инерцию и пойти на обратную дугу, чтобы закрыться. Он успел сделать в комнате всего два шага, прежде чем необычный запах остановил его так же резко, как если бы он налетел на стеклянную стену.
У художников самых разных направлений обоняние развито необыкновенно тонко, и они остро реагируют даже на едва заметные запахи, которых большинство людей не улавливает вовсе или замечает лишь мимоходом. Писатели, авторы песен и музыканты в этом смысле особенно одарены, актёры, танцовщики и живописцы — не настолько, а меньше всех кинорежиссёры, мимы и те, кто делает зверюшек из оригами. Но абсолютными чемпионами по чувствительности к запахам являются скульпторы; почему именно так, никто не знает, хотя этой теме посвящены сотни научных исследований в престижных университетах.
И хотя Эрни Хернишен был талантливым автором песен, а не скульптором, тонкий, но странный аромат на кухне подействовал на него на таком глубинном уровне, какого Фрейд не смог бы вообразить даже в подпитии, в котором, возможно, великий доктор и проводил значительную часть своих плодотворных часов. Этот запах был таинственным, но знакомым, сладким, хотя и пряным; поочерёдно благоуханным и зловонным, одновременно манящим и отталкивающим. Эрни пересёк кухню, следуя за этим запахом, столь же беспомощный перед ним, как если бы перегородку между его ноздрями подцепили рыболовным крючком и теперь тянули леску. Это не означает, что ему было больно; лишь то, что запах был зовом, которому невозможно было не подчиниться. Будь это больно, агония Эрни была бы описана здесь с такой яркостью, что читатель съёжился бы, содрогнулся и почувствовал приступ тошноты.
Эрни обнаружил себя у двери в подвал, даже не осознав, что вообще направлялся туда. А мгновение спустя — у подножия лестницы, в лишённом окон пространстве под домом. Его навязчивое чтение романов с определённым экзотическим сюжетным элементом — и это не отсылка к вестернам — подготовило его к тому, чтобы распознать: «обнаружить себя» в каком-то месте, не помня, как туда попал, — это пример либо микроамнезии, либо краткого состояния фуги.
Стоя во тьме, не в силах пошевелиться, парализованный какой-то силой, которой не мог дать имени, Эрни понял, что должен бы испугаться. Но он не испугался. Он был терпелив, охваченный ощущением, что должен исполнить некую цель и что, когда сделает то, чего от него хотят, испытает удовлетворение, не похожее ни на что из пережитого прежде. Казалось, что манящий запах, приведший его в подвал, одновременно источает и успокаивающее благоухание, чтобы обеспечить его покорность до тех пор, пока не начнёт происходить то, что для него было задумано.
В подвале вспыхнул свет.
Это было главное техническое помещение дома. Печь. Умягчитель воды. Электрощиты. Благодаря светодиодным светильникам между потолочными балками здесь было светлее, чем в логове под домом серийного убийцы из «Молчания ягнят», хотя и тут хватало теней, положенных подвалу и создающих именно ту атмосферу, которую так любят поклонники слэшеров.
Во власти неведомой силы Эрни утратил возможность двигать телом, однако всё ещё мог поворачивать голову влево и вправо на обычный угол, что давало ему поле зрения значительно шире ста восьмидесяти градусов. Если он и впрямь видел три четверти комнаты, что вероятно, хотя и не может быть подтверждено с той степенью точности, какую предпочли бы дотошные читатели педантичного склада, тогда человек, включивший свет, должен был находиться в девяностоградусной дуге прямо у него за спиной.
Хотя его реакция страха по-прежнему оставалась подавленной, Эрни вполне мог представить себе, что возвышающийся над ним человек вооружён дробовиком или косой. А может, за его спиной вообще стоял орангутан, обученный убийству, как в знаменитом рассказе Эдгара Аллана По. И всё же из-за того усыпляющего воздействия, под которым он находился, даже столь тяжёлые подозрения не могли пробудить в Эрни ужас.
Он не слышал ни малейшего шороха.
Не улавливал ни одеколона, ни запаха тела, ни выдоха с чесночным душком — только тот странный аромат, который держал его в своей власти.
Никакой голос — ни зловещий, ни дружелюбный — не заговорил о его судьбе или вообще о чём-либо.
И вдруг, освобождённый от паралича, он двинулся к одной из трёх стальных дверей, распахнувшейся ему навстречу.
Человек, построивший этот дом, Дуайт Фрай, воображал себя выживальщиком. Подвал был больше по площади, чем стоявший над ним дом. Комнаты, уходившие под окружающий двор, имели бетонные стены. Тяжёлые стальные двери висели на скрытых бочкообразных петлях. Фрай заполнил три большие камеры таким количеством еды, которого ему и его молодой жене, Бэмби, хватило бы на тридцать лет. Трагедия состояла в том, что незадолго до переезда Бэмби объявила мужу: она намерена развестись с ним, чтобы выйти замуж за предпринимателя, продавшего им несколько тонн сублимированной еды в вакуумной упаковке. И без того взвинченный тем, что предвиденный им Армагеддон должен был начаться меньше чем через месяц, Дуайт окончательно сорвался и попытался убить жену шестнадцатифунтовой кувалдой. Оружие оказалось менее удобным в обращении, чем он рассчитывал, и это дало невесте время выхватить из сумочки Smith & Wesson Chief’s Special и уложить идеальный треугольник пуль .38-го калибра в его грудь и живот. Бэмби заявила о самообороне, и преследовать её не стали. Эрни Хернишен купил дом вместе со всеми запасами на Армагеддон.
Избавиться от нескольких тонн сублимированной пищи было делом непростым, и Эрни не захотел ни заниматься этим, ни руководить этим. Он оставил её в тех трёх помещениях, где Дуайт её спрятал. Не имея ни малейшего навыка обращения с огнестрельным оружием и ни малейшего желания этому учиться, он решил: если конец света всё-таки настанет, содержимое этих комнат станет его даром постапокалиптическим мутантам и варварам в обмен на их любезное обещание не съесть его самого.
Теперь, находясь во власти гипнотического запаха, когда в хранилище провизии впереди зажёгся свет, он начал петь одну из собственных песен — «Она украла моё сердце и мою карту Visa». Несмотря на название, песня была бодрой. Ему казалось, что он поёт весело, и он гадал, долго ли это продлится.
Когда он вошёл в хорошо снабжённую комнату, пение оборвалось, и он уставился на то, что его там ожидало. Вдоль стен до восьмифутовой высоты тянулись металлические стеллажи, до отказа заставленные припасами. В центре стоял остров из низких ящиков высотой со стол, с разделочной столешницей, вокруг которого оставалось достаточно места для свободного обхода. На этой поверхности четырёхфутовой ширины и десятифутовой длины, лицом вверх, лежал его двойник — в точно такой же одежде, как на нём самом. Этот Другой Эрни выглядел спящим.
И как раз в тот миг, когда Единственный и Настоящий Эрни начал всерьёз тревожиться, его двойник на разделочном столе поблёк и исчез, словно был миражом. Эрни понял, что призрачная фигура была лишь меткой, показывающей ему, какое положение он должен занять.
Он взобрался на стол и вытянулся на спине, глядя на вентиляционную решётку в пятнистом сером бетонном потолке.
Из решётки донёсся голос. Он был чем-то похож на голос Дарта Вейдера из фильмов «Звёздные войны».
— Слушай меня, мальчик. Велико моё разочарование. Ещё больше мой гнев. Но больше всего моя решимость. Я проникну в твой мозг в поисках ответов.
Невидимый говорящий весело расхохотался. Затем приятным голосом добавил:
— Да шучу я. Будет небольшая кома, но с тобой всё будет в порядке. Почти наверняка.
— Смешно, — сказал Эрни, хотя ему было совсем не смешно. На самом деле он употребил это слово как синоним «любопытно», «странно», «какого чёрта», «вот чёрт».