Пока амиго готовятся навестить пастора Ларри, они вспоминают один кошмарный День благодарения. Часть 2

Пока трое амиго сидели в Genesis через улицу от пасторского дома церкви Святого Марка, они оставались неподвижны, как манекены, — впрочем, всего три минуты. Как вскоре выяснится, события того рокового, далёкого Дня благодарения силой разума колоссальной мощи, почти недоступной человеческому постижению, прокручивались в них в невероятно сжатом виде. За три минуты они во всех подробностях вспомнили весь тот праздник, когда им было четырнадцать.

Итак, двадцать один год назад, в ночь дивной красоты, четверо амиго были вместе, раздувшиеся и мучимые газами.

Они вышли из дома Спенсера в холодную тишину, сквозь которую первый снег сезона падал прядями, столь же отвесными, как дождь в безветренный день. Ребекка восхищалась горностаевым покрывалом, смягчавшим жёсткие очертания всего, что лежало в горизонтали. Там, где ветер не лепил хлопья к бокам предметов, почти все вертикальные поверхности оставались тёмными и сухими, резко контрастируя с горизонтальными. Обратив на это внимание парней, Ребекка также заметила, что кора деревьев и прочие шероховатые вертикальные поверхности удерживают небольшую долю снега — тем большую, чем глубже рельеф. Будучи ботаниками, они все заметили эту подробность и без неё, но, проговорив её вслух, ощутили тёплое чувство товарищества.

Они почти могли поверить, что на самом деле именно они и есть самые крутые ребята в городе. Но с собой они были слишком честны, чтобы всерьёз предаваться этой иллюзии, и она быстро рассеялась.

Больница находилась в пешей доступности от дома Спенсера. В Мейпл-Гроуве всё находилось в пешей доступности от всего остального. Ни одна проезжающая машина не нарушала тишины; городок казался вымершим. Когда идёшь вдоль реки, зачарованный такой неподвижностью, вид белого снега, падающего на тёмную воду, внушает покой, а возникающий шёпот едва ли громче тихого голоса любящего духа, посылающего тебе благословение сквозь завесу между живыми и мёртвыми. В тот раз амиго не шли вдоль реки, но она была где-то там, ожидая их, если бы они свернули.

Однако они остались верны выбранному пути и вскоре добрались до больницы. Хотя машины на стоянке для персонала уже покрывались снежным налётом, гостевая парковка в этот час пустовала.

Входная дверь в вестибюль вполне могла быть не заперта, но амиго последовали указателю для тех, кто доставляет продукты в больничную кухню, расположенную в юго-восточном крыле. Стоявшие по бокам большие мусорные контейнеры указывали на нужный вход. Кроме того, на очень широкой двери крупно значилось: «КУХНЯ», а сверху её ярко освещала лампа.

Холодный воздух у входа пах табачным дымом, из чего следовало, что кто-то недавно выходил из кухни покурить. В 10:10 ужины пациентам давно уже развезли. Всё съедобное было съедено, подносы возвращены, ряды промышленных посудомоечных машин загружены, чистые подносы вынуты. Все повара и прочие кухонные работники наверняка уже разошлись. Завтрак должен был состоять из чего-нибудь вроде апельсинового сока, тостов, фабрично приготовленной омлетной массы, разогретой в микроволновке, и цельных брусков картошки по-домашнему, изготовленных в Польше и доставленных в США на рефрижераторном судне. Подать его полагалось в семь утра. До прихода кухонного персонала оставалось, вероятно, ещё часов шесть.

За те месяцы, что прошли с тех пор, как он с помощью стеклореза и малярной ленты синего цвета проник в пасторский дом церкви Святого Марка, Бобби-Шэм, движимый своей писательской любознательностью и талантом к упорным разысканиям, нашёл источник, где можно было раздобыть набор отмычек, приобрёл его и освоил приёмы, позволяющие пользоваться им с наибольшей пользой. Как уже отмечалось, когда прежде он занимался незаконным проникновением, мы не должны думать о Бобби хуже из-за того, что технически это преступление, потому что на самом деле у него не было ни преступных, ни злостных намерений. Если уж нам непременно надо возмутиться и возложить тяжёлую вину на кого-то, давайте посмотрим не дальше, чем на мистера Вернера фон Граппенфоккера, отставного слесаря, ожесточённого и из-за ничтожной пенсии, и из-за того, что его жена Теда дважды пыталась его отравить. За отмычки и обучение Бобби расплатился с фон Граппенфоккером деньгами, заработанными на написании сочинений «почему я хочу поступить в Гарвард» и им подобных для старшеклассников, собиравшихся в колледж. Если вам кажется, что Бобби совершил проступок — а то и нечто посерьёзнее, — когда оплатил воровские инструменты и знания о том, как ими пользоваться, деньгами, полученными за введение в заблуждение Гарварда и прочих сходных учреждений, то постарайтесь представить, что это вас отдали на воспитание Пинчбекам и заставили жить в Доме Тягомотины с мистером и миссис Ноль Индивидуальности, где самым громким звуком было кап-кап-кап подтекающего крана. Не имея источника дохода, вы бы провели отрочество в унынии и, вероятно, занялись бы всем на свете — от вымогательства мелочи на обед у младших ребят до угонов автомобилей. Так что слезьте уже со своего высокого коня и, ради бога, давайте вернёмся к тому, что произошло той ночью в День благодарения.

Пользуясь набором Граппенфоккера — что звучит как название романа покойного Роберта Ладлэма, — Бобби мастерски открыл замок двери в больничную кухню. Четверо амиго смело вошли в большую холодную камеру, служившую приёмным пунктом для скоропортящихся продуктов, но также и складом длительного хранения для консервов и бутылок. Свет не горел. Однако Эрни принёс с собой маленький фонарик. Луч прошёлся по многим сотням погонных футов стеллажей, на которых стояли огромные банки тушёного чернослива, фруктового коктейля, куриного супа с искусственным ароматом, обезжиренного сала, коробки и коробки желе Jell-O, восьмидесятиунцевые банки пудинга и прочих деликатесов.

Единственная другая дверь в камере оказалась не заперта. Осторожно пройдя через неё, они вошли в громадную кухню. Половину помещения освещали потолочные панели, хотя горели не все, как это бывало в рабочее время. Вторая половина тонула в тени. Ряды рабочих столов, духовок, микроволновок, холодильников, варочных поверхностей, промышленных миксеров и прочего оборудования загадочного и подозрительного назначения делили пространство на лабиринт.

Где-то в освещённой части, вне поля зрения, двое мужчин разговаривали между собой, работая. Поскольку их голоса то усиливались, то стихали, расслышать их толком не удавалось; казалось, они говорят о футболе или соккере, но слова сука и ублюдок несколько раз прозвучали с такой ненавистью и силой, что, возможно, они обсуждали своих неверных жён и то, как лучше убить мужчин, уведших у них женщин.

Этот разговор то и дело прерывался тревожным сухим металлическим звуком, который вполне мог бы издавать диск пилы, распиливающей кости убитого ловеласа и превращающей труп в куски, чтобы от него было легче избавиться, чем от целого тела. Амиго напряжённо прислушивались, нервничая и не зная, стоит ли идти дальше.

Потом Бобби прошептал:

— Они открывают кучу банок с огромными отрывными крышками.

Это открытие всех успокоило, потому что в сердитых мужиках, ругающихся скверными словами, нет ничего страшного, если они всего лишь вскрывают пятифунтовые банки пудинга.

Амиго гуськом пробирались по окутанной тенью половине кухни в поисках выхода. На ходу они заглядывали между рядами оборудования, разделявшего один проход от другого, ожидая увидеть тех двоих, чьи голоса слышали, но мужчины так и не показались, словно были призраками работников, погибших здесь в трагическом происшествии с консервными банками. Воздух не был пропитан запахами готовки; даже если бы и был, описывать их мы бы всё равно не стали. Здесь пахло сосновым дезинфицирующим средством — и точка.

Они вышли к двустворчатым распашным дверям, каждая с круглым окошком, и прошли через них в коридор первого этажа юго-восточного крыла, тихий и пустой, как проход в пирамиде фараона, до сих пор не найденной под песками Египта. Судя по табличкам на дверях, здесь находились кабинеты управленцев второго эшелона, центр хранения документации и прочие помещения, где по ночам никто не работал.

В северо-восточном и юго-восточном углах светящиеся таблички сообщали: «ВЫХОД». В кроссовках, ещё влажных от снега и поскрипывающих на полу из виниловой плитки, амиго направились в юго-восточный конец коридора. Ребекка открыла противопожарную дверь под табличкой выхода. За ней оказался тамбур. Прямо перед ней была ещё одна противопожарная дверь под светящимся указателем выхода. Справа лестница вела на верхние этажи.

Для компании, которая порой, казалось, не умолкала ни на минуту, четверо друзей проявили достойную восхищения дисциплину, поднимаясь по лестнице в полном молчании. На третьем этаже Ребекка приоткрыла дверь и заглянула в коридор. Никого. Она вывела амиго из лестничной клетки.

В этот час большинство пациентов уже спали. Другие, несомненно, лежали без сна, тревожась о будущем или жалея, что не смогли попасть в церковь поучаствовать в оргии по случаю Шлёпкодарения. Свет в коридоре был приглушён. Тишина казалась жутковатой. Большую часть этой смены медсёстры должны были находиться у центрального поста этажа, отвлекаясь лишь на тех немногих пациентов, кому требовались поздние лекарства или иной уход.

Хорнфлай сообщил Бобби, что Альфа, чем бы она ни была, делает здесь с людьми «абсурдные вещи». Логика подсказывала, что медсёстры мемориальной окружной больницы не участвуют в экспериментах над пациентами. Если какие-то абсурдности и творились, происходило это уже в Институте Кеппелуайта.

Три этажа больницы соединялись с институтом в юго-восточном и юго-западном крыльях, итого было шесть переходов, за которыми могли происходить странные вещи. Хорнфлай указал именно на третий этаж этого крыла, и, хотя чудовища редко бывают полезны и заслуживают доверия, амиго не видели причин, по которым их красочный знакомец и потенциальный палач стал бы лгать именно в этом. Он явно был способен появиться где угодно без предупреждения, сожрать их, начиная с головы, и остаться безнаказанным, а значит, никакой нужды заманивать их в ловушку у него не было.

В южном конце коридора внушительного вида металлическая дверь предупреждала: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ АККРЕДИТОВАННОГО ПЕРСОНАЛА». Даже если бы амиго не заманили сюда, одного вида этого сурового предупреждения на таинственной двери хватило бы, чтобы им захотелось её вскрыть. Да и вообще не существует на свете такого ботаника, который не начал бы придумывать способ проникнуть за подобную преграду; больше, чем люди обыкновенные, ботаники склонны воображать — и проникаться яростной уверенностью, — что за любой запретной дверью непременно должны лежать тела инопланетян, извлечённые из разбившегося звездолёта, или первый андроид, неотличимый от человека, или доказательство существования снежного человека, или генетически выведенный золотистый ретривер с человеческим уровнем интеллекта, или неопровержимые свидетельства того, что Джона Кеннеди убил робот-терминатор из будущего, а исторические события в Далласе были сфабрикованы, — или вообще всё это сразу. Ботаники были ботаниками потому, что были очень умны, но мы должны понимать и другое: несмотря на свой ум, они были готовы верить в целый ряд самых фантастических вещей, потому что не слишком-то верили в самих себя. Пустота всегда чем-нибудь заполняется.

И вот теперь, в юго-восточном коридоре, при освещении, приглушённом до уровня ночной смены, пока пациенты видели сны о чудесном исцелении или неотвратимой гибели, Бобби воспользовался своими отмычками, приобретёнными у бесчестного и озлобленного Вернера фон Граппенфоккера. (Наивные амиго не знали, что Граппенфоккер был кузеном Адольфа Клангхоффера IV, чей прапрапрадед был сенатором Адольфом Клангхоффером, а тот, в свою очередь, приходился братом Райнхарду Клангхофферу из юридической фирмы «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк». Не догадывались амиго и о том, что в 1891 году Райнхард Клангхоффер представлял интересы Гастоффа Кеппелуайта, когда тот успешно добился патента на дверную петлю, а именно на ней и выросло состояние Кеппелуайтов, ставшее крупнейшим в Америке. Всё это может не иметь никакого отношения ни к событиям этого повествования, ни к передряге, в которую угодили амиго, но согласитесь: это по меньшей мере интересно, а возможно, даже подозрительно). Итак, когда ведьмин час Дня благодарения стремительно приближался, Бобби открыл замок двери, которую таким оборванцам, как он и его приятели, открывать не полагалось, — и открыл её.

За ней лежал тамбур, настолько лишённый каких бы то ни было признаков, что казалось, будто его почти не существует. Стены бледнейшего голубого оттенка были до того гладкими, что углы не различались, однако у друзей не возникало чувства, будто они находятся в круглой камере. Пол того же голубого цвета, что и стены, не издавал под ногами ни звука и не давал ощущения опоры, словно они стояли в воздухе, рискуя в следующий миг сорваться и разбиться насмерть. Глаз не мог уловить потолок. Источника света видно не было; казалось, он исходит отовсюду. Когда в каждом из амиго начала прорастать паника, они обернулись и увидели, что дверь, через которую они вошли, исчезла. Если она и ждала, чтобы её открыли, то лишь потому, что без всякого шва слилась со стенами и полом, не оставив ни ручки, ни малейшего выступа. Хуже кромешной тьмы, этот мягкий, но всепроникающий свет не обнаруживал ни малейшей детали пространства, а чувство, будто они стоят в пустоте, подсказывало, что следующий шаг обрушит их в голубую бездну.

Эрни выразил общую мысль:

— Я не знаю, что ждёт нас после смерти, но, может быть, именно это.

Напряжение в них нарастало и уже вело к крику, но по меньшей мере за минуту до того, как первый из амиго мог сойти с ума, впереди раскрылась, как диафрагма, дверь. За проёмом лежал свет иного качества, чем вокруг них; однако то, что ожидало дальше, скрывала дымка. Они чувствовали себя как Ричард Дрейфус в «Близких контактах третьей степени», когда он стоял у трапа звездолёта и смотрел вверх, в яркую тайну этого корабля, но при этом — как Ричард Дрейфус в «Челюстях», когда он перегнулся через корму рыбацкой лодки и навстречу ему из моря поднялась большая белая акула величиной с кита, и одновременно — как Ричард Дрейфус в «До свидания, дорогая», когда понял, что любит Маршу Мейсон и её очаровательную маленькую дочку сильнее, чем саму идею стать звездой Бродвея. В такой ситуации первые два фильма вспоминались вполне уместно, но почему на ум пришёл третий, объяснить было невозможно, хотя мистер Дрейфус, помимо того что его обожали зрители разных поколений, всегда пользовался особой любовью ботаников.

При всей своей храбрости четверо амиго всё же хотели повернуть назад, нащупать почти невидимую стену, найти дверь и вернуться в больницу. Разумеется, всякому, кто знаком с подобными ситуациями, известно, что отступление никогда невозможно. Есть лишь один-единственный вариант — идти вперёд, в ужас, кошмар и долговременную психологическую травму. Они никогда не видели фильмы «Визг», потому что первый «Визг» тогда ещё даже не был снят, не говоря уже о продолжениях, но мы, видевшие эти картины, можем быть почти уверены: то, что ожидало их впереди, не могло быть таким же страшным, как Джудифейс.

Это было страшнее.

Они прошли сквозь проём и скрывавшую всё дымку в белую комнату без окон, примерно сорок на сорок футов, с четырьмя равномерно расположенными в полу отверстиями по шесть дюймов в диаметре. Эти отверстия, по-видимому, обозначали места для четырёх каталок, но в тот момент там стояли только две — на одной лежал мужчина, на другой женщина. Оба пациента были в больничных рубашках и укрыты лёгкими одеялами. Они казались без сознания, а то и в коме. Сама по себе эта сцена была странной, но не страшнее обычной чистки зубов без осложнений или визита ходоков с охапками брошюр, которые уверены, что знают об Иисусе больше вас, и твердо намерены это доказать.

Пугающим, ужасающим, омерзительным и отталкивающим было то, что происходило с пациентами. Из каждого отверстия в полу рядом с каталками поднялось нечто вроде удава, но не змея, вроде тёмного червя, но не червь. Хотя формы у этих существ были цельные, вещество их, казалось, постоянно бурлило, тая в себе аморфную возможность превратиться во что угодно. Судя по виду, их ткань была гуще простой слизи, но жиже обычного ила. Каждое из этих кошмарных явлений поднималось над своим пациентом — или жертвой — и делилось на шесть щупалец; четыре были толщиной с соломинку для газировки, пятое и шестое — примерно вдвое толще садового шланга. Из более тонких два вошли пациентам в уши, два — в ноздри. Пятое, самое толстое, втиснулось в рот и, без сомнения, ушло глубоко в горло. Шестое поднималось над остальными, покачиваясь, словно в ожидании момента, когда понадобится проникнуть в пациента через любое ещё не использованное отверстие. По всей длине каждого щупальца шли пульсации, вливаясь в лежащих без сознания людей. Обманываться мыслью, что эти две мерзости — всего лишь машины, было невозможно; они были органическими и отвратительнее любого существа, когда-либо существовавшего в истории Земли. Возможно, это были не два отдельных чудовищных индивидуума, а всего лишь отростки чего-то находящегося глубоко внизу, куда более гротескного, чем может вообразить кто-либо, кроме сертифицированных безумцев. Поэтому, если вы не безумец, даже не пытайтесь.

Четверо амиго стояли плотной дугой, не в силах шевельнуться и молчаливые не из-за ужаса, а потому, что ими управляла неизвестная сила. Внутри них зазвучал успокаивающий голос, уверявший, что бояться не нужно, что вреда им не причинят, что всё будет хорошо и что их любимый напиток Coca-Cola ещё долгие десятилетия будет выпускаться. Хотя ни единому слову этого голоса они не верили, страх всё же отступил.

Одетые в белое, как санитары, через дверь, ведущую только глубже в Институт Кеппелуайта, вошли двое молодых мужчин. Они улыбались. У них были приятные лица. Они желали всем только самого лучшего. В этом амиго были совершенно согласны, хотя и не могли выразить друг другу своего облегчения и доверия.

Гнусные щупальца покинули мужчину и женщину. Они втянулись обратно в отверстия в полу.

Оглядываясь назад, амиго не сказали бы, что это было отвратительно или страшно. Напротив, движения существ казались грациозными и почти красивыми.

Милые молодые люди вывезли каталки с лежащими на них пациентами из белой комнаты.

Через несколько минут они вернулись с ещё двумя каталками, а потом принесли ещё две.

У каждого из амиго теперь была своя каталка, на которую можно было лечь. Как приятно было лежать там и отдыхать вместе.

Они закрыли глаза.

Что-то прохладное раздвинуло им губы, как ложка мороженого. Это освежало, скользя вниз по горлу.

Шло время.

Хотя сами они не осознавали, что все четверо очнулись в 3:10 ночи, именно так и произошло: каждый — у себя дома, в своей постели. За окнами в темноте струился снег.

Проснувшись, каждый улыбнулся, вспоминая День благодарения, проведённый вместе. Ребекка, Эрни, Бобби и Спенсер — друзья навсегда. Семья.

Много месяцев после этого Ребекке снилось, что она грязная и каким-то образом заражённая. Однажды ночью она брела по мутной реке, по грязным полям. На следующую ночь оказывалась в гостинице, кишащей крысами и тараканами, где всё было замызгано и покрыто грязью. Каким бы ни был сон, она всегда отчаянно искала дорогу домой, чтобы вымыться, но не могла выбраться оттуда, где находилась, и никакого дома, куда можно было бы вернуться, не существовало.

Эрни снилось, что кто-то пытается управлять им и направить его жизнь в странные стороны, куда он идти не хочет. Иногда это был торговец хот-догами под названием «мёртвые псы», стоявший в центре во время Месяца Хэллоуина, иногда — пастор Ларри. Часто он оказывался в павильоне парка Свободы летней ночью, когда там играл свинг-оркестр. У руководителя оркестра, какого-то Бьёрна, вместо собственной головы была голова Бритты, и он хотел танцевать с Эрни. Эрни любил свинг, но музыка биг-бэнда Бьёрна была диссонансной и страшной, поэтому Эрни нужно было написать новую музыку; в одних снах этому его учил Гарт Брукс, в других — Джонни Кэш.

Спенсеру снились странные, тревожные формы; за его спиной они ползали и замышляли недоброе. Ночь за ночью он пытался описать их всем — от Венеры Пориферы до президента Соединённых Штатов, — но все отвечали, что он говорит бессмыслицу и ему следует их нарисовать, а рисовать он не умел. Ему снилось, будто он берёт уроки рисования, но это были сны тревоги и разочарования, в которых он неизменно проваливал курс.

Бобби снилось, что он пишет курсовые, а потом романы, поедая с Пинчбеками варёную картошку. Ещё ему снилось, что кто-то за ним охотится — человек, у которого часто вообще не было головы, а если голова всё же была, то вместо рук у него были щупальца; единственный способ уйти от этого существа состоял в том, чтобы всё время быть в движении — из города в город, из штата в штат, из страны в страну.

Со временем эти сны у всех четверых поблекли, и сон наполнился другими приключениями.

Им исполнилось пятнадцать, и они стали второкурсниками. Потом шестнадцать — и они перешли в предпоследний класс. Семнадцать — и стали выпускниками. Год за годом, класс за классом, четверо друзей становились всё ближе друг другу, пока не показалось, будто они были вместе всегда.

Когда желания и карьера увели Спенсера, Бобби и Ребекку в далёкие края, они всё равно поддерживали связь и друг с другом, и с Эрни, оставшимся в Мейпл-Гроуве. Они часто звонили друг другу, навещали друг друга, планировали отпуска, во время которых собирались то на одном курорте, то на другом, но всегда вместе. Со временем у них появилась и видеосвязь через Zoom.

Поэт Кольридж писал: «Дружба — это дерево, дающее приют», а Чарльз Диккенс писал: «Крыло дружбы не роняет ни единого пера», — и ни один из этих мудрых господ не молол чепухи.