Вокруг кровати теснились врач, три медсестры и молодой человек, чью карьерную траекторию определить было бы затруднительно; все они с театральным пылом пытались вернуть Эрни к жизни. К его груди приложили электроды ручного дефибриллятора.
— Отойти! — объявил врач.
Потом ещё раз. И в третий.
— Отойти! Отойти!
Ему ввели какую-то инъекцию, потом ещё одну. Ему оттягивали веки, прикладывали стетоскопы и совершали прочие действия с той всеобщей поспешной решимостью, какая бывает в эпизоде «Анатомии страсти», только без гнета запутанных личных отношений и крайнего сексуального напряжения между теми, кто так героически трудился в этой реанимационной команде.
Эрни их срочности не разделял. В конце концов его неподвижность утихомирила тех, кто хлопотал вокруг него, и их охватила профессиональная печаль. Отключая пациента от всех устройств, которые не сумели сохранить ему жизнь, они одарили собравшихся друзей сочувственными взглядами в духе «что уж тут поделаешь» и тихо пробормотанными соболезнованиями. А потом ушли спасать кого-нибудь, кто не был так решительно настроен оставаться мёртвым.
На глазах у Ребекки выступили слёзы. Это были настоящие слёзы, не вызванные слезогонным карандашом или ломтиком лука, не плод выдающегося актёрского мастерства, хотя и этого у неё было немного. Она любила Эрни, своего амиго, и вид его — лежащего белого, как простыни, — был невыносим. И всё же слёзы не покатились у неё по щекам, и она не разрыдалась, потому что внезапно поняла: Эрни на самом деле не умер.
— Он не умер, — прошептала она в то самое мгновение, когда Бобби и Спенсер прошептали те же слова, словно были греческим хором, сообщающим зрителям важную драматическую подробность, которую непременно нужно знать, но которую само действие, возможно, не донесло бы в полной мере.
Никакое слово, кроме оцепенения, не могло бы описать выражения их напряжённых лиц. В таком случае уместнее всего второе значение этого слова в большинстве словарей: «ошеломляющее изумление», потрясённое неверие, эмоционально заряженное до предела.
— Тогда, в старые времена, — сказал Бобби, вспоминая, — люди, которых мы знали и которые были в коме, просто приходили в себя. Ведь они просто приходили в себя, да? Что-то я совсем не помню, чтобы они сначала умирали, а потом просыпались. Мне не нравится эта стадия, когда человек как будто мёртв. Особенно когда речь об Эрни.
Спенсер, поражённый ещё больше своих амиго тем, что сам только что заявил, будто Эрни не умер, сказал:
— Люди в коме? Я не... Я не помнил никаких людей в коме, пока ты об этом не заговорил. Я не помню, кто они были, где это было и почему. Но, Господи, были ведь люди в коме, правда? И немало.
Ребекка подошла к двери и закрыла её, чтобы их не подслушали.
— Сегодня утром по телефону мы с Бобби вспоминали людей в коме. Мы не знаем, кто они были и почему были в коме, но тогда, в старые времена, мы сталкивались с ними не раз. Я как будто даже вижу их, понимаешь, внутренним взглядом. Жуткие.
И тут всё стало ещё жутче: дверь открылась, и в палату вошла Бритта Хернишен.