Палата 340 в мемориальной окружной больнице была похожа на бесчисленное множество больничных палат по всей Америке. Серо-голубой виниловый пол в крапинку. Две белые стены. Две бледно-голубые стены. Окно открывало вид на мир, полный надежд, — для тех, кто поправится и выйдет отсюда, — но почти ничего не значило для тех, кому предстояло умереть здесь.
Эрни лежал на спине, с чуть приподнятым изголовьем; к нему тянулась трубка дополнительного кислорода, оканчивавшаяся зажимом на носу, линия капельницы, соединявшая подвешенный пакет с глюкозой с катетером в руке, и разные провода, передававшие на большой монитор сведения о сердцебиении, работе лёгких, давлении и уровне кислорода в крови. Монитор время от времени попискивал, издавал короткие, но зловещие сигналы и музыкальные трели, словно основное назначение этой сложной машины состояло в том, чтобы приманивать к себе мелких птиц. Выглядел Эрни плохо.
Спенсер, Бобби и Ребекка обнялись, но поначалу не заговорили — так сильны были их чувства.
У Бобби-Шэма подкашивались ноги от потрясения при виде мертвенной бледности Эрни, от тревоги, что его амиго больно или страшно. И вместе с тем его переполняло горькое чувство несправедливости оттого, что такая кроткая душа, как Эрни, должна страдать. А ещё Бобби давило то особое мучительное состояние — предвестие горя, — которое приходит, когда ты ещё не можешь до конца признать, что худшее и вправду может случиться.
Без сомнения, Ребекка и Спенсер чувствовали нечто похожее. Но каждый человек устроен по-своему и переживает собственную мешанину борющихся друг с другом эмоций. Бобби мог бы попытаться представить, что ещё чувствуют его амиго. Однако как писатель он и так посвящал этому слишком большую часть своей жизни, ломая голову над чувствами персонажей своих книг, стараясь их понять, выяснить, какого чёрта они сделают дальше и почему. Хватит. Он знал, что чувствует сам, и этого должно было быть достаточно.
Уж точно он не собирался спрашивать Ребекку и Спенсера, что они чувствуют. Когда-то это был участливый вопрос, но его лишила всякой законности бесконечная орда туповатых репортёров, сующих микрофоны несчастным очевидцам и спрашивающих: Что вы почувствовали, когда увидели, как мост рухнул и поезд со всеми пассажирами полетел в бездну? Что вы почувствовали, когда террорист тупым ножом отрезал язык вашему брату? Что вы почувствовали, когда увидели, как вашу жену и ребёнка подхватил смерч, будто они были просто ещё одним куском мёртвого мусора? В большинстве случаев вам вовсе не нужны тончайшие подробности чьих-то обнажённых эмоций; общего представления о том, что человек, должно быть, чувствует, вполне достаточно, чтобы общаться с ним, не доводя его до психотического срыва. К тому же если у парня на уме было нечто неподобающее, он ведь не ответил бы на ваш вопрос про смерч, выпалив: Да это был лучший, чёрт возьми, день в моей жизни! Теперь мне не придётся поджигать дом вместе с ними, чтобы получить страховку.
В палате стояли два стула с прямыми спинками для посетителей. Медсестра принесла третий. Она улыбнулась Бобби и подмигнула, словно этот третий стул имел какое-то особое значение для неё и для него.
Женщины вечно ему улыбались и подмигивали, без всякой причины касались его руки или плеча. Когда амиго было по четырнадцать, они учились в девятом классе и только-только стали амиго, Ребекка объявила, что Бобби-Шэм обладает харизмой. Его это возмутило. Она ведь не клеилась к нему. Все четверо одинаково боялись сексуальности и одинаково презирали всю эту чмоки-чмоки, звёздно-глазую, держание-за-ручки, шоколадно-цветочную романтику. Даже не просто презирали. Испепеляли презрением. Заявление Ребекки шокировало ещё и потому, что в те годы она вовсе не была хорошенькой. Её едва можно было назвать хоть сколько-нибудь прилично выглядящей. Она сама стригла себе волосы — так, будто в приступе злости на саму себя; не пользовалась никакой косметикой, кроме туши, из-за которой выглядела чахоточной; носила бесформенную одежду и вообще смотрелась так, словно жила в мусорном контейнере. Кто бы мог подумать, что она вообще способна распознавать харизму или обвинять в ней мальчишку? Даже будь она тогда такой же ослепительной красавицей, как сейчас, четырнадцатилетний Бобби всё равно оскорбился бы не меньше. Харизма ему была не нужна; никакой харизмы у него не было; и он не принял бы её даже под дулом пистолета. Он настаивал, что он такой же ботан, как и остальные, такой же лузер, как они. И целую неделю доказывал свою истинную природу, производя ароматные пуки, пока несправедливое обвинение в харизме не было снято.
Если бы улыбающаяся, подмигивающая медсестра не принесла третий стул, а, наоборот, унесла бы те два, что уже стояли в палате Эрни, Бобби, Ребекка и Спенсер этого бы даже не заметили. Они всё ещё находились в том первом периоде почтительного потрясения перед бедой Эрни, когда казалось неправильным садиться, говорить громче нескольких шёпотом сказанных слов или проверять телефон на письма и сообщения, которые могли прийти, пока они шли от парковки. На этой стадии привыкания казалось, что им следует смотреть только на Эрни и на экран, где отображались его жизненные показатели, и размышлять о хрупкости жизни.
Они занимались этим меньше двух минут, когда пульсирующие и взлетающие линии на мониторе перестали пульсировать и взлетать, цифровые показатели обнулились, и тревожный сигнал монитора взвыл. У Эрни пошла прямая линия.