Даже если сказка и желала закончиться, я всеми силами цеплялась за нее, не тревожа и не подталкивая к реальности. Конечно, после того памятного ночного разговора, в котором меня обвинили в отношениях с собственным дядей, многое встало на свои места, но… я все равно боялась. Отлично, теперь Стас знает, что у меня не имеется крутого любовника (боже, как только можно было подумать такое?). Что изменилось? Секс – не повод проникаться безграничным доверием и кардинально меняться. Пусть и замечательный.

Но все же мы изменились: Стас стал более открытым, я – счастливой. Не было больше никаких запретов на прогулки, не было попыток запереть меня дома. Мы обошли, наверное, весь город. До тошноты накатались на каруселях в городском парке; ели мороженое и сахарную вату на набережной; попали под очередной ливень, промокнув насквозь и согреваясь самым приятным из всех возможных способов; целовались на том самом мостике через реку, который опять рядом с телохранителем казался мне волшебным (даже фотографии, которые в пасмурную погоду сделала Лера, теперь были красивыми и уютными). Мы наслаждались жизнью, словно действительно попали «в вакуум», как и сказал Стас. И это было прекрасно.

Но самое главное – телохранитель говорил. Не всегда, желание пооткровенничать накатывало на него урывками, но все же он не молчал – словно плотину прорвало, и вода, когда течение реки становилось сильнее, проникала сквозь щели.

Так, дня через три-четыре, когда Вероцкий читал книгу, а я расслабленно сидела на диване у него под боком, перебирая списки воспроизведения, он вдруг опустил голову, уткнулся носом мне в волосы и пробормотал:

– Ты пахнешь клубникой.

Просто так, внезапно. А потом приобнял одной рукой за плечи и прижал к себе. Порывисто и открыто – я так же иногда прижималась к нему, когда позволяла мыслям захватить голову и подсовывать подсознанию картины о том, как быстро рушатся сказки. Откровенный порыв романтического отчаяния. И от осознания, что Стас тоже это испытывает, становилось теплее на сердце.

– Шампунь вчера поменяла, – улыбнулась в ответ, накрывая его ладонь своей и переплетая пальцы. – Люблю клубнику.

– Я заметил, – шепнул Стас мне на ухо, явно намекая на заказ десертов: клубничный чизкейк вчера, желе – позавчера. Потом телохранитель замолчал, прерываясь на короткий поцелуй, и добавил: – Я тоже. Когда был маленький, мы с дедушкой выращивали ее в саду. Мама показательно не ела, зато мы с дедом настолько объедались, а потом из остатков даже пироги пекли. Когда ягода созревала, запах стоял умопомрачительный.

Я представила, как малыш Стас копается в грядках вместе с дедом, который почему-то – несмотря на явно доброжелательный характер – в мыслях выглядел хмурым мужчиной военной выправки с серебром в темных волосах. У такого от строгого взгляда даже клубника сама отпускала усики и активно кустилась на грядках.

– Ты его любил? – не удержалась я.

– Деда? – Стас тихонько фыркнул. – Любил. Наверное, больше всех в семье. Бабуля рано умерла, я ее совсем не помню, а дед был… добрым, наверное. Мальчишкой он успел пройти войну и не понимал ярой любви сына и невестки к военной карьере. Дед считал, что жить надо для себя.

Он замолчал. В голосе слышалась грусть. Кажется, «для себя» Стас в итоге жить так и не научился, остался предан делу семьи до конца. За последние дни я увидела в нем столько эмоций, сколько не смогла заметить за весь месяц нашего «сотрудничества». Как человек может настолько хорошо держать лицо?

– Наверное, он был хороший, – сказала искренне, не желая молчать.

– Угу, – кивнул телохранитель, вновь утыкаясь носом в мои волосы. – Зато благодаря ему у меня мечта: купить собственный домик где-нибудь рядом с Егоровыми…

– Недешевый такой домик, – прокомментировала я, вспоминая скро-о-омный двухэтажный особнячок его друзей.

– Так фуфла не берем, – хмыкнул он. – Так вот, купить и обустроить так, как нужно самому. Не с дурацким газоном и чопорными клумбами на заднем дворе, а с настоящим фруктовым садом и грядками. Клубника, смородина, вишня, яблоки.

– Картошка, помидоры, редиска, – хихикнула я.

Стас тоже в ответ тихонько рассмеялся, грудь его завибрировала, и проворчал:

– Всю романтику портишь.

– Да ладно тебе. – Я откинула голову ему на плечо и искоса заглянула в лицо. – Просто смеюсь. На самом деле дом – это круто. Я тоже когда-то хотела, а потом умер папа, и с меня словно розовые очки слетели. Поняла, что семья у нас не особо-то и большая, а для одинокой девушки целый огромный дом – это слишком много.

– Регина Денисовна, – раздался у уха ехидный голос телохранителя, издеваясь, он вечно переходил на «вы», – в тысячный раз повторю: вы себя в зеркало видели, чтобы говорить об одиночестве?

– А я в тысячный раз повторю вам, Станислав, – тем же тоном отозвалась я, – нормальные мужчины такой внешности, как вы, тоже одни долго не остаются. Но почему-то вы одиноки.

– Я ненормальный.

– Так сделайте соответствующие выводы о даме рядом с вами, – прошептала, чуть поворачивая голову и целуя его в шею, потом выше, еще… пока не добралась до губ и не сорвала настоящий приз. Не только поцелуй, но и шальную улыбку Стаса. – А вообще, я серьезно. Ну что это за семья? Мамуля, приезда которой вовек не дождешься; дядя Сережа, у которого что ни неделя, так новая пассия; и дядя Женя с Владом. Нет, конечно, когда мы собирались вместе, ощущение сказки было… Машеньки и трех медведей! Мама обходилась звонком, а трое мужчин выглядели как папы-медведи; и их медвежонок.

– Полагаю, не стоит спрашивать, как в медвежьем мире образовалась такая прекрасная пара? – усмехнулся Вероцкий.

– Не спрашивай, – я порочно блеснула глазами. – Я ведь могу и рассказать. В подробностях.

Грудь Стаса вновь сотряслась от смеха, я тоже хихикнула, повернувшись к нему и крепко обнимая. Было слишком хорошо, слишком тепло и слишком уютно. До судорог. До боли в груди.

– Кстати, тогда – ночью – ты спрашивал еще и о Владе. Сплю ли я с ним. Почему?

Мысль пришла внезапно. Вот вспомнилась, и все. Не стоило рассказывать о семейных встречах в стиле Маши и медведей.

– Да просто, – Стас помрачнел.

– Просто вдруг решил спросить, нет ли у меня интимных отношений со всей семьей?

– Уверена, что хочешь знать?

Вероцкий вздохнул, сел ровнее и пристально посмотрел на меня. Видимо, пытался вразумить. Но одной глупой девчонке было слишком хорошо, чтобы мозг мог так быстро встать на место.

– Уверена.

– Скажи, вы часто видитесь с этим Ежовым? – поинтересовался Станислав. В вопросе явно таился подвох.

– Ну, насколько позволяет время, – пожала плечами в ответ.

– И как ты к нему относишься? Любишь?

– Как-как! Как к брату. Серьезно, Стас, Владик иногда бывает слишком импульсивным, но мы с детства вместе. Конечно, он мне дорог, но это не означает, что я должна с ним спать. – Я запнулась. – В интимном смысле, конечно. Так-то и поспать можно, что такого?

Меня вновь встретил откровенно внимательный взгляд. Такой напряженный, что стало не по себе. Стас меня словно препарировал, разрезал на маленькие кусочки, осматривал каждый и складывал обратно, чтобы потом как-нибудь сшить воедино.

– Блять, Регина, – наконец, выдохнул он, – вот теперь я точно верю, что с шефом ничего не было. С таким уровнем наивности хорошо, что ты с кем-то спала.

– Это было давно и неправда, – надулась я, за что получила невинный поцелуй в носик и довольно прищуренные глаза. Впрочем, выражение их почти сразу же изменилось.

– А теперь задумайся и просто представь: ты мужчина. Взрослый парень, который старше своей сестры на… На сколько?

– На пять лет.

– Отлично. На пять лет. То есть в детстве тебе она казалась совсем пигалицей, с которой можно поиграть, действительно милой младшей сестренкой. – Стас покачал головой. – А потом ей исполнялось тринадцать, четырнадцать, шестнадцать… а у тебя был возраст самого буйства гормонов. И тут девушка с довольно, хм, выдающимися данными. – Телохранитель многозначительно опустил взгляд на мою грудь, прекрасно виднеющуюся в вырезе домашней майки на лямочках.

– Сестра, – поправила я, закатывая глаза. Но задумалась.

– Девушка, – категорично заявил Стас. – Потому что сестра – это как моя Вера, когда кровная связь, когда смотришь на нее и ловишь свои черты и привычки. А вот так… это не сестра, это подружка.

– И что ты хочешь сказать?

Но я, кажется, уже понимала, и от мыслей становилось тошно. Стас не просто строил догадки, он знал, что говорил. Он смотрел на меня так настороженно, будто боялся обидеть, ранить неверным словом. Но слова были уже почти не нужны, как и вопрос:

– Как он относится к тебе? Задумайся, вспомни все взгляды, прикосновения, слова и реакции…

И Стас обнял меня, прижал ближе к себе, поцеловал в щеку. Совсем как Влад. Только от прикосновений телохранителя я плавилась, ощущая их двусмысленность, а с братом считала, что так оно и нужно.

– Я же видел вас в камеру вместе.

Я кивнула, особенно остро признавая слова про наивную дурочку. Неужели я настолько идиотка, что, пока не ткнули носом, не могла этого понять? Не могла распознать взгляды, поцелуи, объятия? О господи!

– Нет, Влад не может, – все же прошептала я.

– Да я не спорю. Это его дело. – Стас ласково потрепал меня по волосам, явно подбадривая. – Но для раздумий: у нас с ним был занимательный разговор перед отъездом. И кажется, твой сводный брат настроен решительно. Он пытался меня припугнуть.

– Ясно.

Я кивнула, замолкая. Что ж, с Владом обязательно нужно будет поднять эту тему. Пусть Стас почти ничего не сказал, но намекнул хорошенько. Конечно, можно было бы еще допросить, добиться полного пересказа разговора, но… черт, это же Влад. Что бы ни случилось, для меня он всегда останется любимым старшим братцем, а потому не стоит заранее надумывать лишнего. Может, он просто узнал, что Стас мне нравится, и решил запугать его, чтобы ничего плохого не сделал?

Но где-то в глубине души я уже знала, что это не так.

– Хочешь мороженого? – вдруг раздался голос Стаса.

Я удивленно посмотрела на него. С чего это такое предложение?

– Мне всегда мороженое помогало после дурных разговоров. Моя мамочка тот еще тиран. – Телохранитель пожал плечами. – Сейчас я понимаю, что все равно ее люблю, а раньше психовал. И Верка вечно таскала меня есть мороженое, чтобы не громил дом.

Я так и представила: темноволосая девчонка – почему-то сестра Стаса обязательно должна была быть такой же жгучей брюнеткой, – которая насильно тащит упирающегося братца на улицу. Успокаивать. Наверное, в подростковом возрасте мой инквизитор еще не умел так идеально прятать эмоции.

– Почему бы и нет? – улыбнулась я.

Стас промолчал, лишь снова чмокнул меня в нос, осторожно поднялся и подал руку. Кажется, нас ждала очередная замечательная прогулка. А с братом… с ним разберусь позже.