Ничего не помогало. Дрогнув один-единственный раз, чертов гвардеец оставался непреклонен до последнего: не согласился попробовать мое мороженое (хотя внимательно смотрел, как я осторожно облизываю рожок, и, надеюсь, давился слюной от желания – хотя бы такого же вкусного фисташкового пломбира), в кафе не отодвигался, но держался отстраненно, настолку вместе со мной отбирать отказался, коротко бросив, что «в них всяко играют втроем». Но при этом позволял активно эксплуатировать свою тушку, нагружая пакетами и отдавая в личное пользование руку, за которую я все время цеплялась.

Вместо восторженного превосходства, которое я испытала, когда Вероцкий пулей улетел в туалет после демонстрации белья, в душе нарастало отчаяние. Непробиваемый идиот! Неужели не понимает? Не-ет, все он понимает, просто специально игнорирует.

«Ничего, сейчас зайдем в кино, и все станет лучше, все пойдет по твоему плану, Региночка», – убеждала себя я.

Полупустой зал, темнота, мерцание экрана и восхитительно романтичная комедия – все это даже меня выбивало из колеи. Особенно меня. Герои были так несчастны и так невероятно счастливы, что хотелось обнять целый мир, хотелось прижаться к крепкому мужскому плечу, погладить большую ладонь и представить, что все в этой жизни прекрасно. Что вот этот сидящий рядом гвардеец-инквизитор, который за несколько недель сумел занять все мои мысли, не какой-то дядечка, получающий зарплату за то, что терпит мою компанию, а просто мужчина… Мужчина, которому я небезразлична, который обнимет в ответ, почувствовав объятия.

Не знаю, откуда вновь взялась эта безграничная смелость (или возвышенное настроение комедии кружило голову?), но я легонько прислонилась к плечу сидящего рядом Стаса и поймала его лежащую на подлокотнике ладонь. Обхватила руками, нежно погладила, ощущая выпуклые венки на тыльной стороне, мозоли, шершавые подушечки. Я коснулась каждого пальца, каждого суставчика, лаская и разминая, заставляя расслабиться. Стас не противился, руку не забирал, но продолжал с каменной физиономией наблюдать за происходящим на экране.

Герои разговаривали. Парень втолковывал что-то девушке, она спорила, возмущалась, а потом сама подалась ему навстречу. Заиграла нежная мелодия, их губы слились. А Стас даже не улыбнулся, даже не кивнул…

Эта романтика, контраст нежности и бесстрастности подействовали на меня, словно неведомая магия. Голову заволокло туманом: вот я смотрю на экран, ощущая в ладонях тепло руки телохранителя, а в следующее мгновение уже тянусь выше, нежно касаюсь губами его шеи и прижимаюсь грудью к плечу. Томительно долго, будто время остановилось, будто мы завязли, как мухи в сиропе, и барахтаемся, барахтаемся, пытаясь выбраться.

А потом магия исчезла. Так же резко, как появилась.

Стас отшатнулся, повернулся ко мне – в полутьме глаза его недовольно сверкали. Он тяжело вздохнул, покачал головой и выдал уже привычное:

– Регина Денисовна, у нас…

Вернее, попытался выдать, потому что я едва не вскипела уже от первых слов. Понимала, что должна оставаться максимально спокойной и разумной, понимала, что так просто сложную «дичь» не поймать – а на таких, как Стас, охотиться сложно, – и все же сорвалась.

– Я помню! – рявкнула на весь кинотеатр и пулей вылетела в коридор, едва не сбив с ног работницу, с мечтательной улыбкой наблюдающую за экраном.

К черту эту комедию, потом загружу и гляну. Или вообще смотреть не буду, потому что каждый раз теперь буду вспоминать. Момент. Восхитительно волшебный момент, который был разрушен.

Я остановилась у диванчика из кожзама, тяжело опираясь о спинку и выглядя сейчас совсем не как леди. Платье сбилось, щеки раскраснелись, блеск смазался с губ – униженная девка ты, Регина, а не леди! Я вздохнула и упала на краешек, закрывая лицо руками. Глаза нещадно жгло, но слез не было – внутренний стержень не позволял рыдать по таким пустякам.

Но как же хотелось!

Когда тихие шаги прозвучали совсем близко, я подняла голову на замершего рядом Станислава, просканировала внимательным взглядом его бесстрастное лицо и обреченно выдохнула:

– Едем домой, я устала.

На лице Стаса все же промелькнула какая-то странная эмоция, то ли понимание, то ли жалость. Но чего-чего, а жалости сейчас от него мне хотелось в последнюю очередь. Жалеть можно бездомного котенка, мимо которого ходишь суровой зимой. Ходишь, жалеешь, а потом наконец притаскиваешь его в дом, отогреваешь и получаешь маленький преданный комочек счастья.

Увы, такой алгоритм работает только с котятами. В очередной раз отвергнутую девушку жалость приводит в отчаяние, граничащее с яростью, доказывает, что любить ее нельзя, даже желать нельзя, а вот жалеть – ради бога.

В молчании мы вышли из торгового центра, сели в авто, доехали до дома. В молчании Станислав собрал все пакеты и бодро зашагал к подъезду. Только там, застыв у металлической двери, поморщился и поинтересовался у идущей по пятам меня:

– Регина, не откроете, а то у меня руки заняты. – И суровей добавил: – Но действуем как обычно: я захожу внутрь, проверяю обстановку, затем только вы.

Безопасность превыше всего? Я кивнула, открывая дверь, и попыталась забрать у телохранителя хоть один пакет. Он смерил меня хмурым взглядом и отдернул руку, не позволяя исполнить задуманное. Самый тяжелый пакет – из супермаркета, с продуктами, – нервно качнулся, напоминая о том, что я планировала Стаса еще добить. Приготовить что-нибудь вкусненькое, заварить невероятно ароматный чай и заманить к себе если не телом, то хоть едой. Еще утром это казалось великолепной идеей, теперь – просто отвратительной.

Я буравила взглядом поддон с куриным филе… дохлая курица. Бедняга, погибла ради людей, а я ее хотела скормить какому-то сухарю!

– Станислав, а ты всегда такой сухой? – выпалила вдруг, когда за спиной захлопнулась подъездная дверь.

Стас молчал. Я уже решила, что ответа можно не ждать, что лучше успокоиться, когда телохранитель вдруг подал голос:

– Я не сухой, Регина Денисовна.

– А по-моему, черствый, как сухарь, – пробормотала я себе под нос.

Но в тишине подъезда слова эти прозвучали невероятно громко, словно крик. Стас слегка повернул голову, словно собирался оглянуться, но в последнее мгновение не стал, а я смущенно прикусила язык, стыдясь своего выпада. Стыдясь и вместе с этим не в силах ему противиться. Стоило бы извиниться за слова и замять тему, а потом сдаться, признав, что на этот раз опять ничего не получилось. Но у меня будто плотину прорвало – и обиженная девочка захватила тело.

– Только сухари так себя ведут! – закончила я свою мысль, когда Станислав поднялся еще на несколько ступенек, оказываясь на нашей лестничной площадке, и все же соизволил обернуться.

– Не черствый, Регина, а сдержанный. Это разные вещи, – с каменным лицом отозвался Стас. – Я работник, а работник должен вести себя профессионально.

У меня внутри все кипело, а абсолютно бесстрастный вид телохранителя бесил еще больше. Словно ему все нипочем! Пожар? Землетрясение? Цунами? Перестрелка? Он все перенесет с безэмоциональной рожей и полным спокойствием в голосе. Он же у нас крепкий орешек! Брюс Уиллис недорощенный… и не лысый.

Черт!

– Работник, конечно… – процедила я, стискивая кулаки. – А работник не мужчина, да? На него не имеет права посмотреть не самая, замечу, уродливая девушка? Он же бездушная кукла, правда?

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Регина Денисовна. – Он покачал головой: – Меня наняли вас охранять. Стать тенью и следить за каждым движением, чтобы это самое движение не стало последним, чтобы вас не покалечили, чтобы вы не попали в неприятную ситуацию. Это первостепенно, и у нас с вами истинно де…

– Деловые отношения? – рявкнула я, окончательно выходя из себя и опускаясь гораздо ниже уровня настоящей леди. До матов и желания врезать обидчику посильнее. – Хрена с два оно так! Чтобы я не попала в неприятную ситуацию? Боже, Стас, что за дерьмо ты несешь? Я УЖЕ в неприятной ситуации. По уши! Из-за тебя. Потому что вот, – я обвела рукой лестничную площадку, двери, себя, – вот что происходит. Из кожи вон лезу, чтобы…

Раздраженно махнув рукой, я замолчала и принялась рыться в сумочке в поисках ключей. Они никак не находились, словно затерялись окончательно и бесповоротно. Хотелось просто вытряхнуть все содержимое на пол и найти желаемое спасение, но я держалась. Зато раздражение сидеть внутри не желало и вновь принялось выливаться словами:

– Господи, веду себя как идиотка, а ему хоть бы хны. Да на фига мне это надо? Не мужик, а моральный урод. Работник он! А если мне никогда не хотелось, чтобы он был работником? От чего вообще меня надо защищать? От иллюзорных призраков, которых напридумывал себе Серж? – ворчала я, едва сдерживая слезы. – Ну поиздевался кто-то над моим Котом, так, может, сучка какая подгадить просто решила? Мало ли их в мире? Нашла где заказать, сработали чисто – девушки вообще изобретательные, – и все. Чего бояться? Развивать паранойю и шарахаться собственной тени? Отговорки это все! От-го-вор-ки.

Так и не найдя ключи за пеленой застлавших глаза слез, я вскинула голову и пошла в наступление на телохранителя, статуей стоящего рядом. Пока я злилась, он успел поставить пакеты на пол и выглядел еще спокойней.

– Спасибо, я все прекрасно поняла. Прекрасно! – развела руками, делая шаг вперед. – Не нравлюсь, да? Бравых «соколов» обычные офисные девочки не привлекают? Вам подавай воительниц? Или милых домохозяек? А в тот раз тупо организм отозвался? – Перейти на оскорбления получилось прекрасно, я замерла всего в шаге от Стаса и обвинительно ткнула пальцем ему в грудь: – Нет, ты импотент! Усохло уже все, ничего не привлекает, кроме работы. Помешанный. Или просто козел, который не видит дальше своего носа. Упертый наглец, идиот… извращенец? Или боишься, что переспишь со мной, пока работаешь на Сержа, и все – можешь считаться мальчиком по вызову? Да ты же и так такой, ты хуже любой шлюхи, потому что они хотя бы признают, что спят за деньги, а ты вообще ничего признать не хочешь и…

Договорить глупые, нелогичные обвинения, срывавшиеся с языка только ради одного – чтобы ужалить побольнее, – мне не дали. Сначала был рывок, потом краткий полет, удар лопатками о стену… и поцелуй. Бесконечно злой и яростный, не ласковый, ни капли не страстный. Горячие губы сминали мои, дыхание срывалось, сильные руки до боли, до синяков стискивали талию, а твердое тело крепко прижимало меня к стене. И нет, я не попыталась оттолкнуть, не ударила его, не закричала, а ответила. Так же яростно и неистово, словно вся злость, клокотавшая в груди, могла выплеснуться в одном поцелуе. Могла растаять и больше не возвращаться.

Но не растаяла.

– Регина, вы ведете себя неподобающе, – выдохнул Стас, отстраняясь и опуская меня на пол. Каблуки глухо стукнули, коснувшись бетонного пола. – Имейте гордость, не нужно так…

Слова его прервала звонкая пощечина. Я охнула, потирая руку, и все же вывалила все из сумочки прямо на пол. Подхватила ключи, раздраженно пнула почти закончившийся тюбик помады, отчего тот бодро поскакал вниз по ступенькам. Я поймала кошелек и бросилась к двери, на ходу выпалив:

– Какой же ты бездушный козел, Стас! – Руки дрожали, ключи не желали вставляться в замочную скважину, но от помощи телохранителя я попросту отмахнулась, зарядив ему локтем в живот. – Не подходи ко мне больше! Видеть тебя не хочу. И тенью тебе быть больше не надо, позвоню завтра Сержу и попрошу его аннулировать договор. Хватит, наработались, можешь собирать манатки и валить отсюда!

В дверь я заскочила зайцем, даже не собираясь выслушивать ответ Стаса – которого, стоит заметить, скорее всего, не предвиделось, – и пакеты тоже забирать не стала. Все купленные вещи остались сиротливо стоять у стенки, по бетонному полу, словно россыпь игральных карт, разлетелись визитки, среди которых каменным бесстрастным изваянием застыл телохранитель. Плевать, потом соберу, когда отойду, а если кто другой подберет, значит, судьба такая. Платочки, тушь и пачку ибупрофена тоже трогать не стала.

Плевать, на все плевать. И на планы плевать. Завтра я прекращу все это безумие!