Лес во всякое время одновременно и сновиден, и реален. Днём это дивная выставка зелёной архитектуры, столь же отрадная, как всё самое прекрасное в лучших видениях спящего. Ночью же Вида часто думала о нём как о тенистой сцене, где лунный свет местами собирается, как туман, а звёздное сияние капает сверху, и повсюду за масками листвы и усыпанных шишками ветвей словно скрываются волшебные существа — сильфы, феи, эльфы, — готовые выйти вперёд и разыграть забавный сон в летнюю ночь. Но теперь в этом краю нет ничего, что подошло бы для сказки мастера светлой фантазии; напротив, он сделался жутким, чуждым, словно иная вселенная вошла в соприкосновение с вселенной Виды, и частицы одной забурлили в пустотах между частицами другой — без губительного столкновения, но оставив после себя странную материю и непостижимые присутствия.
Эта жуть рождается из сознания того, с какими людьми ей предстоит здесь столкнуться, — из того, что её любимый дикий лес стал полем битвы, изменившись так, как она никогда не могла бы вообразить.
Без спешки, но и без тягостной медлительности один час перетекает в другой. Теперь, пользуясь при необходимости фонарём Tac Light, она размеренно поднимается через неподвластный времени лес и выходит на гребень, за которым полка ровной открытой земли открывает неглубокие заросли канадского дёрена.
Поднявшись уже на такую высоту, где прохладно настолько, что змеи вряд ли будут в движении, она снимает рюкзак, чтобы подложить его под голову. И ложится среди мутовок зелёных листьев и крохотных белых цветов, принимая ту скудную постель, какую может дать канадский дёрена.
Вида намерена поспать два часа и проснуться, когда над ней займётся первый свет. Она чувствует, что с наступлением утра уже не будет просто спасаться бегством от врагов. Она будет ещё и продвигаться к откровениям, которые поднимут смерть Хосе из разряда несчастного случая в разряд убийства и мученичества в глазах тех, кто до сих пор слеп к этой истине.
Её сон без сновидений подобен приливу, на котором она плывёт, мягко поднимаясь и опускаясь между этим миром и миром иным. Порой, когда прилив выносит её ближе к миру, она, быть может, слышит вздохи и тихое дыхание, будто чувствует, как рядом ворочаются во сне другие спящие, откликаясь на свои сновидения. Веки её так тяжелы, что поднять их невозможно. Она выбирает верить, что Лупо и стая улеглись в канадском дёрене, чтобы сторожить её, пока она лежит беспомощная; эта мысль приятна, и прилив уносит её вниз, в лощину ещё более глубокого сна.