Тот, кто придёт следующим, чтобы убить Виду, не появится в это ясное воскресенье. У неё достаточно времени, чтобы приготовиться.
Нэш Дикон отведал аконитового супа ранним вечером в пятницу и до рассвета субботы был предан земле вместе со своим Trans Am. Как шериф, он обязан быть доступен для своей службы в случае чрезвычайных обстоятельств, но на этот раз, без сомнения, пренебрёг этим долгом. Он не хотел, чтобы кто-либо знал, где именно собирается провести выходные и с какой гнусной целью. При всей своей надменности и самоуверенности он всё же допускал, что Вида, уже имевшая дело с Белденом Бидом до него, может оказаться не просто упрямой, но и строптивой, неспособной к той покорности, которой он от неё требовал. Его превосходство в силе, возможно, и гарантировало бы, что он сумеет одолеть и изнасиловать её, но он не мог знать, сломит ли её дух такая грубая расправа. Хотя он и отобрал у неё оружие, она всё же могла ранить его или, если уж на то пошло, публично обвинить в изнасиловании. А если бы он не сумел её сломить, то без колебаний убил бы и воспользовался своей властью шерифа, чтобы сорвать расследование или свалить преступление на невиновного. Он взял с собой одноразовый телефон вместо того, по которому с ним могла бы связаться диспетчерская, так что решать, выходить ли на связь со своими подчинёнными, оставалось только ему самому. Даже если Дикон рассчитывал принудить её к покорности уже в пятницу вечером, он наверняка отвёл себе на это все выходные — чтобы пользоваться ею, унижать и ещё глубже рвать в клочья её душу. Вряд ли кто-то начнёт тревожиться о нём раньше понедельника, когда он не явится на работу.
Но и тогда никто не будет знать, с чего начинать поиски. Однако через день-два Деймон Орбах — единственный сын крупнейшего землевладельца округа, подросток-наркоман и лучший друг Моргана Слайка — может уловить связь между исчезновением нового шерифа и Белдена Бида. Он может вспомнить призрачную Конни Купер, о которой рассказывал Биду, и поделиться своим подозрением с тем, кто сейчас снабжает его дабсами и прочими наркотиками. А если не Деймон, то Морган Слайк, который уже не учится и работает на Галена Вектора, тоже вспомнит о Конни. Или кто-то ещё, о ком Вида не подозревает, может знать нечто изобличающее. Она полагает, что у неё есть несколько дней на подготовку к тому, что грядёт, но лучше сделать всё сегодня, до наступления ночи.
Она совершает тяжёлый переход в лес, неся оружие и патроны, купленные восемь месяцев назад в соседнем штате и спрятанные за запасами досок и фанеры. Берёт она с собой и то, без чего не хотела бы остаться, если не вернётся, — рисунок дяди, висевший в библиотеке. Она вынимает его из рамы, сворачивает и вкладывает в картонный тубус, предварительно содрав с него остатки рождественской упаковочной бумаги. Три мили пути приводят её к повреждённому двухмоторному самолёту. Судя по тому, что она читала о катастрофе, когда та произошла, Вида не ждёт, что самолёт, как в её сне, будет лежать на земле в конце полосы обломков. Он застрял между двумя гигантскими соснами, в двенадцати футах над землёй. Скорость его уже уменьшилась, когда он размозжил верхушки других хвойных деревьев. И когда машина пошла под углом на эти могучие, переплетённые стволы, ей уже не хватило инерции, чтобы либо пробить их насквозь, либо самой полностью рассыпаться от удара. Мелкие ветви были срезаны, но крупные сучья удержались на стволах и поймали самолёт. Хвостовое оперение искорёжено. Оба крыла согнуты и разбиты, но всё ещё держатся на фюзеляже. Носовое колесо осталось на месте, вместе с обтекателем, хотя колёса на крыльях исчезли. И хотя сама трагическая суть этой сцены вызывает сострадание, сопоставление живой, процветающей природы и потерпевшей крах технологии настолько поразительно, что всё это кажется арт-инсталляцией.
Никто, видя её при других обстоятельствах, не подумал бы, что у неё хватит сил тащить на спине сорок фунтов, подниматься по крутым склонам, преодолевать такие расстояния и при этом выполнять у самолёта тяжёлую работу, отдыхая лишь по две-три минуты за раз.
Для большинства людей она выглядит не более чем красивым украшением при мужчине. Её часто считают столь же пустой, как голливудские красавицы, приписывающие себе интеллектуальную содержательность лишь потому, что берутся отстаивать идеи, о которых знают только то, что им подсказали консультанты по имиджу. Вида и не пытается расположить к себе тех, кто выносит такие суждения. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить хоть часть её на самооправдания перед людьми, составляющими мнение о других по первому впечатлению и собственным предубеждениям.
Часто в своей уединённой и тихой жизни она задумывалась о том, как ей повезло: по меньшей мере два человека по-настоящему глубоко знали и ценили её. Дядя увидел подлинную, самую глубокую Виду при первой же встрече и всегда любил её такой, какая она есть, — во всей сложности её ума и сердца. Хосе тоже знал её душу; Вида верит, что он захотел бы жениться на ней, даже будь она самой заурядной и лицом, и фигурой. Сам он, при всей своей харизме, не был классическим красавцем. Напротив, его круглое, приятное лицо напоминало лица многих комических напарников из бесчисленных фильмов. Но всякий, у кого хватало мудрости видеть дальше внешности, понимал, что ум, доброта и сострадание делают его человеком особенным. Даже если Вида больше никогда не встретит никого, равного этим двум мужчинам, она всё равно познала больше любви, чем многие узнают за всю жизнь в этом мире, где любви так мало. И что бы ни ждало её впереди, она будет вечно благодарна за ту любовь, которую получила и отдала.
К пяти часам она возвращается домой, завершив в горах все необходимые приготовления. Прежде она никогда не руководствовалась снами, но то, что другим показалось бы странным или неразумным, для неё имеет смысл. Мир странен сверх всякого разумения, а жизнь — это путь через чудеса к тайне.
После смерти Белдена Бида минувшие восемь месяцев были для неё мучительны, потому что она не смела активно расследовать гибель Хосе. Ей приходилось довольствоваться осторожными расспросами, обходными поисками и догадками, выстроенными на самых скудных фактах, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто обладает властью выписывать ордера и выкапывать то, что она похоронила.
Всё это время она знала: наступит миг, когда события, которые она не в силах даже вообразить, внезапно ускорят её на пути, ведущем к справедливости для Хосе Ночелобо и, возможно, к торжеству того дела, за которое он пал от руки убийцы. Покойный Нэш Дикон и стал орудием этого ускорения. Теперь Вида встречает будущее с новым волнением. Но она подозревает, что раскрыть правду и спасти Кеттлтон от замыслов Бошварка и его сообщников ей удастся лишь ценой собственной жизни. Она уже видела знаки и предзнаменования — не только призрачный проход Азраил в тот час, когда рыла яму для Дикона и его машины.
На ужин она готовит себе простую еду: свежие фрукты, сыры, джемы и хлеб собственной выпечки.
Она наполняет дом музыкой. Второй фортепианный концерт Бетховена, си-бемоль мажор, в исполнении Гленна Гульда и Нью-Йоркского филармонического оркестра.
Вскоре перед её внутренним взором встаёт яркий образ: она сама, мёртвая, распростёртая на лесной поляне, где на ветру покачиваются синие полевые цветы.
Порой великая музыка возбуждает в её душе не только острое восхищение красотой этого мира, но и духовную тоску по таинственной, ещё более великой красоте какого-то мира за пределами жизни. А порой напряжение рождает зловещие образы, лишённые и значения, и смысла. Но эта картина смерти среди синих цветов, похоже, возникла ни из красоты музыки, ни из гнёта стресса. Это похоже на видение неотвратимой судьбы.
Так это или нет, а густой инжирный джем на французском хлебе великолепно сочетается с грюйером, хрустящие ломтики яблока сладки и прекрасно подходят к гауде, да и вообще всё на столе ей по вкусу. Она будет сопротивляться смерти изо всех сил, но что будет, то будет. И то, что будет, не должно затмевать то, что есть, — ни красоту музыки, ни вкус еды, — потому что у неё есть только этот миг; и у всякого человека есть только миг, а мгновения, идущие одно за другим, драгоценны.