Шторы на окнах задёрнуты. Отражённый свет единственной свечи дрожит на потолке, словно трепещущий дух парит над десятилетней Видой и облачённой в мантию провидицей.
У кухонного стола ножки толщиной со столбики кровати и массивная столешница; совсем недавно он выкрашен в цвет горохового супа, но из-под множества щербин и царапин проглядывает прямо-таки Иосифов разноцветный плащ, свидетельствуя о прежних воплощениях.
Вэнс Бёркхардт сдаёт этот обветшалый дом полностью меблированным. Хотя многие его жильцы сидят на пособии или промышляют делами, осуждаемыми законом, а также употребляют вызывающие зависимость вещества, которые стоят недёшево, мебель они никогда не крадут: ценности в ней почти никакой, да и сдвинуть её не так-то просто. Мистер Бёркхардт говорит, что выбирал каждый предмет на разных сельских аукционах, исходя всего из трёх требований: чтобы он был уродлив, сильно изуродован или кое-как починен и слишком тяжёл, чтобы у его ленивых жильцов возникло желание его украсть.
Вида полагает, что дом этот часто бывает грязным и вонючим, но нынешняя жилица, безымянная женщина, по-видимому, вычистила здесь каждый угол. Ничто не липнет к рукам, и воздух приятен.
Капюшон у женщины откинут за спину, нестареющее лицо обрамляют чёрные как вороново крыло волосы; она открывает непрозрачный пластиковый пакет, который дала ей Вида. Книга в мягкой обложке выскальзывает на стол.
— Книга — это то, что ты ценишь меньше всего? — спрашивает провидица.
— Не все книги. Я люблю книги. Но не эту.
— Что с ней не так?
— Она полна злобы и гнева и хочет, чтобы я поверила в то, что неправда.
— Ты всегда распознаёшь правду как правду, а ложь — как ложь?
— А кто не распознаёт? — спрашивает Вида.
— Легионы, — отвечает провидица.
— Но вы возьмёте это как плату?
— Я всегда принимаю ту плату, какую приносят ко мне ищущие. По этой плате я узнаю их целиком. А когда узнаю, могу сказать им то, что они пришли услышать, хотя услышанное, возможно, их удивит. Но в твоём случае, чтобы узнать тебя, узнать по-настоящему, я должна прочесть эту книгу и понять, насколько верно ты судишь о намерении автора.
Разочарованно Вида говорит:
— Сколько это займёт — неделю, две?
— Читаю я не медленно, милая. Возвращайся завтра в девять утра. А сейчас, в награду за твоё терпение, я скажу тебе то, чего ты не знаешь.
Вида выпрямляется на стуле.
— Что-то о будущем?
— Нет. О прошлом — о том, что не дало случиться тому, что могло бы случиться. Ты знаешь, что человек, застреливший твоего отца пять лет назад, был сражён ответным огнём твоего отца. Оба умерли. Никто не говорил тебе, что человек, которого застрелил твой отец, делал плохое маленьким девочкам. Они решили, что ты слишком мала и не поймёшь. Твой отец не знал — и не мог знать, — что если бы тот человек, которого он убил, остался жив, то одной из девочек, на которых это чудовище позднее напало бы, стала бы ты. Твой отец умер не только за всех детей, которые стали бы жертвами, — он умер и за тебя, которую любил всем сердцем.
Дрожа от нахлынувших чувств — от горя, страха, изумления и растерянности, — Вида отодвигает стул от стола и встаёт.
— Как? Откуда вы можете это знать?
— Прошлое, настоящее и будущее — одно. Знать грядущее — значит знать и то, что было. Тебе важно знать, чему помешала жертва твоего отца, — сама увидишь при следующем визите.
Вида отворачивается от стола — и оказывается на той стороне окружной дороги, на грунтовой дорожке, ведущей домой.