Белую пуму, самку-альбиноса, в этом округе видят редко, хотя, похоже, бродит она только здесь. Те немногие, кому довелось мельком её увидеть, помнят место, день, час и обстоятельства так же ярко и неизгладимо, как любое другое событие своей жизни. Подобно другим пумам более обычного окраса, днём она по большей части спит, а в темноте рыщет по миру. Возникает ли она бледной, текучей тенью в сумрачном лесу, шагает ли через луг в сгущающихся сумерках, крадётся ли по гребню холма почти при одном лишь звёздном свете или ночью пересекает шоссе, с глазами, похожими на жёлтые фонари, — она прекрасна и ужасна, величественный трёхсотфунтовый хищник, внушающий в одно и то же мгновение и благоговение, и страх, и нечто вроде священной любви.
Её видели на залитом луной кладбище, где она скользила меж надгробий, как призрак. Её видели лениво лежащей на ступенях церкви в первых лучах ещё скрытого солнца, прежде чем оно поднялось над горами. Её видели в сумерках пьющей воду из глубокого озерца, образовавшегося там, где когда-то был каменный карьер. Эти встречи и некоторые другие заставили кое-кого приписать ей зловещую пророческую силу. Говорят, она предвещает смерть, потому что на следующий день на том кладбище от сердечного приступа умер смотритель, потому что вскоре после её рассветного визита священник той церкви погиб при пожаре в приходском доме и потому что двое детей утонули в карьерном озерце менее чем через сутки после того, как оттуда пила пума. Те, кто верит этому суеверию, зовут её Азраилом — в честь ангела смерти. Конечно, люди умирают регулярно, появляется Азраил или нет. Возможно, единственную смерть, которую она и в самом деле предвещает, — собственную, когда её двадцать лет останутся позади и она уйдёт в какое-нибудь место в глубине леса, чтобы лечь там на ложе своего вечного сна.