Хотя со смерти Хосе Ночелобо прошло уже одиннадцать месяцев, визит помощника шерифа Нэша Дикона связан с этой трагедией. Вида этому не удивляется. С того страшного дня у здания суда всё, что происходит в её жизни, тесно связано с тем жестоким событием. Последствия смерти Хосе приходят малыми кругами и большими волнами, и она ждёт, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем последняя из них прокатится над ней, уступив место чему-то хорошему и чистому. Рано или поздно жизнь всегда предлагает нам светильник, чтобы оттеснить тьму, которую человечество так давно внесло в этот мир, — светильник, если только мы способны его увидеть и схватить; так говорил её дядя, выудивший её из городского ила.
Когда за распахнутым кухонным окном догорает последний свет дня, она ужинает феттучини, присыпанными пармезаном, и горошком в масляном соусе, с горкой сморчков — одних из самых вкусных грибов на свете.
В её нынешнем настроении Симфония № 40 соль минор Моцарта — идеальное сопровождение к ужину. Она думает о том, что Лупо думает об этой музыке, если он сейчас где-то поблизости, в ночи, и подумывает навестить её.
После ужина она уходит в библиотеку. «Моби-Дик» ей сейчас больше не по душе. Она возвращает книгу на полку — возможно, навсегда, — и берёт «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который читала уже дважды, хотя и не питает иллюзий, будто Хитклифф способен подготовить её к человеку вроде Нэша Дикона. Этого помощника шерифа она понимает и к встрече с ним вполне готова.
На тринадцатой главе она засыпает в кресле и видит во сне Лупо. Она в Кеттлтоне, куда вторгся туман — как предвестие моря, которое когда-нибудь поднимется сюда после катастрофического сдвига в очертаниях земной коры. Кроме бледного сияния полной луны, которую туман скрывает, но в то же время слабо пропускает в каждую улицу и каждый унылый переулок, в городе не горит ни один огонь. Вокруг тишина, будто всех жителей смыло отсюда и унесло в братскую могилу в какой-то ужасной бездне. Она отчаянно хочет оказаться в тепле и безопасности своего каменного дома, но город устроен не так, как она помнит, и вообще этот Кеттлтон — изменчивый лабиринт, который беспрестанно перестраивается. Она чуть не зовёт дядю на помощь, чтобы он указал ей путь, но её поражает мысль: если он откликнется и явится, значит, она так же мертва, как и он, и никогда не выберется отсюда. Вместо этого она слышит собственный шёпот: «Лупо». Не успевает она повторить его имя громче, как он возникает из тумана, а глаза-фонари его светятся самым тёплым светом, какой ей доводилось видеть.
«Грозовой перевал» соскальзывает у неё с колен и падает на пол библиотеки, когда она просыпается и подаётся вперёд в кресле. Он рядом. Она знает — не зная, откуда это знает, — что он рядом.
Она идёт на кухню, где оставила окно открытым, но Лупо там нет. Она ждёт. Произносит его имя. Но он всё не появляется.
Когда он приходит, кажется, ему нужна только компания. Ему нравится слушать её голос. Он позволяет прикасаться к себе. Иногда принимает еду, но не всегда. Бывали ночи, когда он какое-то время спал в ногах у неё на кровати, хотя к утру всегда исчезал, словно его и не было.
Похоже, он чувствует, когда ей одиноко, и знает о тех редких минутах, когда её одолевает тревога, как сейчас. Кто-нибудь сказал бы, что она очеловечивает его поведение, приписывает ему человеческие чувства и намерения, которыми он не обладает. Так говорят люди, видящие лишь внешний слой бесконечных пластов нашей слоистой реальности.
В прихожей, убеждённая, что Лупо ждёт на крыльце, Вида медлит, положив руку на дверную ручку. Если он там, у неё есть для него особое и весьма своевременное поручение.
Она поворачивается к шкафу слева от двери и снимает с полки над штангой, где висят её пальто, белую федору. Она нашла её уже после всего, когда избавилась от прочих вещей. Надо было выбросить её или сжечь. И всё же в самой шляпе нет ничего, что прямо связывало бы её с Белденом Бидом; да, вещь стильная, в его фирменном духе, но не единственная такая на свете. Несомненно, на ней остались следы ДНК — выпавшие волосы, пот, кожное сало, — которые в суде могли бы стать убийственной уликой. До сих пор Вида думала, что сохранила её как своего рода тотем, символ своей победы, чтобы она напоминала ей в минуты тревоги: в кризис она смела и не теряется. Теперь же ей приходит в голову, что она оставила шляпу потому, что неосознанно, по наитию, почувствовала: настанет время, когда она понадобится ей именно так, как нужна сейчас. Опыт научил её относиться к знакам и предвестиям всерьёз.
Когда она открывает входную дверь, Лупо стоит на крыльце.