В ту январскую ночь, когда у Виды умирает отец, полицейский, луна находится не там, где ей положено быть на небе.
С раннего детства Виду зачаровывает луна во всех восьми своих фазах, хотя больше всего её восхищает полнолуние. Ей снятся сны, в которых она живёт в замке, стоящем в лунном кратере. В других снах её скромный дом украшен множеством сияющих лун размером с бейсбольный мяч; они висят в воздухе, невесомые, как древний спутник Земли, плывущий в космосе, и, вращаясь, расступаются перед ней, этой повелительницей луны, давая ей беспрепятственно переходить из комнаты в комнату. Иногда она бредёт по речке из сна и, опуская руку в воду, вытаскивает оттуда маленькие луны, точно рыбок. Есть и сон о луге, где, пока овцы пасутся, а волки наблюдают без злого умысла, мать, умершая при родах, поднимает руку и снимает с неба луну, которая ложится ей в ладонь так, будто её огромная величина и далёкое положение были лишь иллюзией; и мама бросает луну Виде, а Вида бросает её обратно маме, и с каждым таким обменом этим шаром они становятся всё ближе, пока наконец не оказываются в объятиях друг друга.
В ту ночь, когда Вида становится сиротой, соседка, миссис Валенски, такая же милая и сморщенная, как изюмина, сидит с ней, пока отец не вернётся с дежурства, заканчивающегося в полночь. В 10:07, если верить часам у кровати, Вида просыпается, потому что чья-то рука отводит волосы с её лба. Она рывком приподнимается на подушке, но в комнате никого. Спустив ноги с кровати и сев на край матраса, она слышит, как отец пять раз произносит её имя, и с каждым повторением голос его звучит всё мягче. Хотя в этот час спальня обычно погружена в темноту, теперь её отчасти открывает мягкий серебристый свет, а оставшиеся тени не чёрные, а тёмно-синие — или такими она будет помнить их годы спустя, — потому что луна огромна и заключена в раму её окна. Это окно без занавесок выходит точно на север, и прежде луна никогда не оказывалась в его раме.
Вида знает, что не спит, хотя этот миг пронизан странностью сна. Она вылезает из постели, подходит к окну и смотрит на громадную луну, которая, кажется, срывается со своей орбиты, на мир, омытый её жутковатым сиянием. Хотя она знает, что должна бояться, страха нет. Она сворачивается клубком в большом кресле и натягивает на себя вязаный плед, перекинутый через подлокотник. В сиянии луны, оказавшейся не на своём месте, она чувствует себя в безопасности и вскоре снова засыпает.
Немного спустя после полуночи её будит миссис Валенски; она входит в комнату в жёлтом веере света из коридора, разговаривает с Богом, просит Господа о помощи, и голос её дрожит от волнения. Старая женщина видит пустую постель и Виду, пробуждающуюся у окна. Кресло достаточно велико и для женщины, и для ребёнка. Миссис Валенски садится в него и заключает девочку в объятия. Полная луна теперь уже в другой части неба, там, где ей и место, и из этого северного окна её не видно. Луна ушла, и отец Виды — тоже.