Несмотря на то что недолгое ухаживание Бенни и Харпер было богато событиями, для рассказа о самой свадьбе не так уж много материала. Все свадьбы похожи одна на другую, кроме тех, где вдруг начинается пальба или на церемонию без приглашения заявляется первая жена жениха, с которой он так и не развёлся, вместе с их семерыми детьми. Эта церемония к таким исключениям не относилась. Вот церковь, вот шпиль; открой дверь — и увидишь людей. Кольца нёс уиппет. Спайк был свидетелем со стороны жениха. Отец Харпер вёл её к алтарю, а её мать была почётной свидетельницей. Роберт «Толстяк Боб» Джерико исполнял роль сопровождающего крольчиху-свидетельницу. И хотя священник был не так колоритен, как брат Солнышко, он зато был в здравом уме и никому не грозил пастушьим посохом.

Были принесены обеты. Жениха и невесту объявили мужем и женой. Пролились счастливые слёзы. Под звуки органа новобрачные шли по длинному проходу через неф, купаясь в улыбках друзей. Они почти дошли до притвора, когда из Тёмного Измерения проявился богадрил — тварь настолько уродливая, что простых слов для её описания было бы недостаточно. И даже если бы удалось кое-как слепить описание, достойное такого чудовища, вызванный им образ привёл бы к тому, что значительный процент читателей либо пережил бы нервный срыв, либо необратимо соскользнул бы в такую глубину безумия, какую обычно приходится терпеть лишь персонажам прозы Г. Ф. Лавкрафта.

Многие могли бы погибнуть, а церковь — пострадать так сильно, что восстановить её было бы уже нельзя, если бы на свадьбе не присутствовало три крэггла. Священник, органист, родители Харпер и гости, стоявшие рядами между скамьями, разом были выведены из действия. Присутствие одного-единственного крэггла обернулось бы яростной и затяжной битвой — захватывающей для десятилетнего ребёнка, но утомительной почти для всех остальных. Богадрил был неприятно поражён, обнаружив там трио крэгглов, тогда как рассчитывал наткнуться лишь на одного. Вместо славной битвы представьте себе вот что: трое здоровенных мужчин гоняются за юрким тараканом, стараясь прихлопнуть его, пока он не успел юркнуть в щель и спрятаться. Богадрил ничуть не походил на таракана и был чудовищно больше любого жука, но в общих чертах всё выглядело примерно так. Никто из присутствующих на свадьбе не пострадал. Ни у кого не осталось памяти об этом происшествии. С пришельцем было покончено меньше чем за три минуты, но тех, кого вывели из действия, пришлось оставить в этом состоянии почти на целый час, пока Спайк, Стоун и Мейс сметали останки богадрила и смывали слизь из церкви.

Свадебный приём оказался именно таким, каким и должен быть свадебный приём. Торжество проходило в бальном зале пятизвёздочного отеля, с открытым баром и едой, которая впечатлила даже Менгисту Гидаду. Невеста была прекрасна, и все хвалили Бенни за его новую стрижку, даже если сами не вполне были уверены, как к ней относиться. В оформлении было использовано столько роскошных цветов, что тем гостям, у кого была серьёзная аллергия, пришлось принимать двойную дозу лекарств. В сервировке столов не было, не было, не было тех маленьких чашечек с миндалём в твёрдой сахарной глазури, которые обычно подают на свадебных приёмах, и уже одно их отсутствие способствовало всеобщему хорошему настроению. Все много смеялись и вспоминали прошлое, звучали тосты, бокалы поднимались и осушались, а потом все танцевали под музыку Tyler Pinkflower and the Cooltones — группы из Лос-Анджелеса, о которой Спайк знал и которую пригласил.

Музыка оказалась настолько исключительной, что Бенни почувствовал: он просто обязан сам немного посидеть за роялем, освободив Тайлера Пинкфлауэра — пианиста и ведущего вокалиста — и дав ему возможность в течение трёх номеров сосредоточиться только на пении. Это был первый раз, когда Бенни сел за клавиши с тех пор, как жил в тени Мордреда Меррика. Случилось нечто волшебное, как вы и знали, что случится. Бенни, уже слишком взрослый, чтобы считаться ребёнком-вундеркиндом, оказался ещё более одарённым пианистом, чем Тайлер Пинкфлауэр. Он вдохновил остальных четырёх музыкантов играть на уровне, которого им прежде так и не удавалось достичь, а Тайлер запел с большей силой и более глубоким чувством. Как это всегда бывает в такие минуты, свадебные гости сперва насмешливо зааплодировали жениху, когда тот сел за рояль: они решили, что он перебрал и сейчас опозорится, но потом быстро поняли, что он великолепный пианист, и вскоре все уже были на танцполе и отрывались по полной.

Нас всех приучили ожидать, что подобные драматические повороты будут разворачиваться определённым образом, — и эти ожидания оправдались, когда Тайлер, Бенни и ребята заиграли следующий номер, по-настоящему волнующую вещь, какую вполне могли бы записать Righteous Brothers. Ликующие танцующие притихли и замерли, глядя на группу в состоянии изумления, захваченные подозрением, что они присутствуют при рождении момента, который войдёт в историю поп-музыки. И, разумеется, так оно и было. Третий номер оказался настолько потрясающим, что первые два на его фоне звучали как музыка в лифте, и собравшиеся стояли в благоговении, почти по-коровьи заворожённо уставившись на сцену: право же, это было похоже на то, как десятки коров в поле смотрят в одну сторону, подняв головы, перестав жевать жвачку и загипнотизированные чем-то таким, что вводит коров в массовый транс. Будь это сцена в кино, камера в этот момент приблизилась бы к лицу невесты: её глаза сияли бы слезами радости, а её лицо было бы живым портретом любви и гордости за своего необыкновенного мужа. Когда третий номер закончился, вы ожидали бы, что толпа вырвется из транса и взорвётся бурными аплодисментами, — что она и сделала. А чего ещё вы бы от неё ждали — чтобы люди подожгли зал, перебили друг друга в безумном экстазе? История Бенни и Харпер была не из таких — такого нынче где угодно навалом, только не здесь. Вы ожидали бы, что Тайлер Пинкфлауэр и Бенни обнимутся, — и они обнялись, оба понимая, что обрели духовного брата и что впереди у них нечто большое.

После этого великолепный свадебный приём стал ещё великолепнее, потому что гостям по-прежнему никто не навязывал миндаль в твёрдой сахарной глазури и потому что все знали: Бенни, Тайлер и Cooltones придумают себе новое имя и очень скоро станут самыми большими звёздами на музыкальной сцене. Люди, которых Харпер и Бенни пригласили на свадьбу, были не глупы — в основном, конечно, это была заслуга Харпер, потому что друзей у неё было куда больше, чем у Бенни. Те, кто собрался в этом зале, были умны и держали руку на пульсе культуры, и потому понимали, к чему неизбежно ведёт такая встреча талантов. Они знали, что уже к понедельнику Бенни поймёт: он способен писать великую поп-музыку. Они знали, что уже к среде группа послушает, как он играет две свои первые композиции, и едва не сойдёт с ума. Будь вы там, вы бы тоже это поняли. К пятнице Бенни осознает, что петь он умеет ничуть не хуже, чем играть, и станет подпевать Тайлеру. Роберт «Большой Боб» Джерико будет их менеджером — жёстким и неподкупным. Спайк проследит за тем, чтобы организованные уроды, движимые идеологией, и свихнувшиеся одиночки, которые делают жизнь знаменитостей опасной, не причинили ни одному участнику группы даже укола булавкой. Каждый гость на свадебном приёме интуитивно чувствовал всё это и многое другое, и все радовались за Бенни и Харпер, хотя некоторые — самую малость — им завидовали.

Одного, однако, почти никто на приёме не ожидал: что во время первой репетиции новой группы Харпер подпоёт в одном из номеров и обнаружит у себя поразительный голос, — хотя, если вдуматься, у этого брака было всего два возможных пути.

Во-первых, по мере того как Бенни и ребята становились бы всё успешнее и успешнее и колесили бы с гастролями, между ним и Харпер возникла бы эмоциональная дистанция; его начали бы искушать обожающие поклонницы и наркотики. Бенни был слишком хорош, чтобы изменять Харпер, так что с этой стороны беспокоиться было не о чем. Спайк решительно отсоветовал бы скатываться в наркотики, и представить себе Бенни, нюхающего кокаин, колющегося героином и занимающегося чем-то в этом роде, было трудно. С другой стороны, Бенни всё-таки человек; а потому нельзя было полностью исключить, что он, как двое других неудачников за последние тысяча восемьсот лет, проигнорирует совет крэггла и собственными руками устроит себе чудовищную смерть.

Второй вариант заключался в том, что Харпер войдёт в группу, и муж с женой сплотятся ещё крепче — благодаря уважению к таланту друг друга и общему опыту. Так всё и случилось. По правде говоря, ничего иного случиться не могло, потому что их история была не мыльной оперой вроде «Звезда родилась».

Более того, если вспомнить, что Бенни видел хладнокровное убийство своего отца, вытерпел психологическую войну, которую вела против него его бабка по материнской линии, пережил и Багбоя, и миссис Бэйнберри-Смит, был брошен матерью, выстоял после крушения своей карьеры в торговле недвижимостью, смирился с тем, что его любимое кресло разбили, сносил бесконечные насмешки над своими волосами и перенёс столько других бед и обид, то не было бы никакого смысла в фэнтезийном приключении, которое закончилось бы тем, что его изрубил насмерть залитый кровью мечник с огромной грязной бородой, — или чем бы то ни было иным, кроме счастливого брака с Харпер.

Фантазии могут становиться реальностью. Нет никакой причины, по которой крэгглы не могли бы быть столь же реальны, как поезда, подъёмные краны и девушки по имени Джейн. Именно к такому выводу подводят нас открытия физики последнего столетия, если только у нас хватает воображения и мужества продумать все свидетельства до конца.

Как заметил Спайк-крэггл на кухне Ллевеллин Урнфилд и как потом ещё долго развивал эту мысль вчера за обедом: на квантовом уровне, там, в субатомном основании всего сущего, никакой материи не существует. Материя в том виде, в каком мы её знаем, — всё, от камней до воды, от костей и крови до флоры и фауны, всё, всё, — возникает из того, что нельзя потрогать. Вселенная, по-видимому, соткана из чего-то столь же нематериального, как волны мысли. В основании своём всё неосязаемо, бесплотно, потусторонне. Более того, наименьшие и наиболее фундаментальные субатомные частицы, похоже, вообще не существуют до тех пор, пока человек не наблюдает их в процессе исследования. И потому получается, что, как читатель сотрудничает с автором, воображая историю, которую ему рассказывает роман, так и все мы сотрудничаем с каким-то неведомым автором, воображая то, что происходит в нашем мире, каков он есть и каким станет. А если так, то, по крайней мере до некоторой степени — и в такой степени, которую нам не дано знать, — у нас есть власть ткать те жизни, что принесут нам счастье, если только у нас хватит мудрости быть хорошими, но не настолько хорошими, чтобы сделаться глупцами, и если мы поймём, что нашу свободную волю и наше творчество следует использовать со смирением, а не для того, чтобы добывать себе власть угнетать других.

И не в последнюю очередь: если нас укусит и заразит накопленным знанием внеземной вид, на тысячелетия более развитый, чем человечество, мы ни в коем случае не должны поддаться искушению это знание использовать. Как заметил Спайк за завтраком этим утром, никакое знание такого рода не способно принести нам большего счастья, чем осознание той истины, что, будучи соавторами реальности, мы можем переписать самих себя так, чтобы стать персонажами, у которых хватит мужества выстоять. Более того, мы можем написать после этой жизни другую, ещё лучшую, и она будет не менее реальна, чем нынешний мир, где материя одновременно и твёрдый факт, и иллюзия, где в основании всего мы находим лишь нечто вроде вечно ткущих волн мысли.