Итак, пока Харпер Харпер, вполне довольная, устроилась на заднем сиденье в компании Лили Лапен и Вирджинии Вулф, они уехали от прелестного коттеджа, служившего святилищем иссушающему душу искусству, в одном из пригородов Сан-Диего.

— Теперь, когда Урнфилд мертва, Терон тоже, а Оливер Ламберт не только унижен, но и дискредитирован, остальные заговорщики, называющие себя «Лучшими», затаятся и какое-то время будут сидеть тише воды, выжидая, не возьмутся ли и за прочих, — сказал Спайк. — Как все задиры, они трусы. Со временем они выползут из своих нор и снова примутся за то разрушение, которое так любят. Возможно, тебя они оставят в покое, Бенджамин. Вообще-то, думаю, так и будет. И правильно сделают. Но есть и другие, им подобные. Много других. Ты всегда будешь неотразимой мишенью. Так что, пока мы будем жить дальше твоей жизнью, мы будем сохранять бдительность. Твоей и Харпер. Это будет не только кино, боулинг и игры с котом — если, конечно, мы все согласимся добавить кота в наш зверинец. Будут кризисы и опасности, стресс и печаль. Но теперь, когда твоя доброта стала мудрой разновидностью доброты и ты будешь слушаться моих советов в минуты опасности, риск того, что тебя зверски убьют, гораздо ниже, чем прежде.

Оригами-трюк со складкой времени перекинул их из района Сан-Диего в Корона-дель-Мар, и, когда они въехали на подъездную дорожку к дому Бенни, он сказал:

— Мне нравится продавать людям дома, но, может быть, с меня уже хватит. То есть я занялся этим потому, что так посоветовал папа Церкви Земли, а мне не хотелось продавать оружие младенцам — или, если уж на то пошло, собственную душу, — или ботинки, или абонементы в спортзал. Мне всего двадцать три. Наверняка есть что-то, чем я мог бы заниматься и что приносило бы мне ещё больше удовлетворения, чем то, чем я занимался до сих пор.

Пока Спайк только смотрел на Бенни, Харпер сказала:

— С чего бы тебе вообще рассматривать вариант продажи оружия младенцам?

— Я его не рассматривал. Ни за что. Даже школьникам младших классов не стал бы продавать, не то что младенцам. Я просто говорю, что так посоветовал папа, брат Солнышко. Он был функционально безумен, способен выполнять свою работу, понимаешь, но в выражении «функционально безумен» вторая часть — всё-таки «безумен», и я всегда это помнил.

Когда Спайк нажал на пульт, поднимая гаражную дверь, Харпер сказала:

— Я вижу, мне ещё очень многое придётся наверстать, чтобы узнать всё о твоём прошлом.

Толстяк Боб — он же Боб, официально Роберт Джерико, — стоял в ярком, разрисованном гробу, широко раскрыв остекленевшие глаза и делая медленные, глубокие, ровные вдохи. Для всякого, кто пробудился к истине о природе крэгглов, Боб вполне мог бы сойти за крэггла-стажёра.

Бенни, Харпер и Спайк собрались перед детективом, который был выведен из игры примерно на семь часов.

— Что для тебя этот человек, Бенджамин? — спросил Спайк.

— Он мой друг. Мой единственный оставшийся друг — до сегодняшнего вечера.

— А для тебя? — спросил Спайк у Харпер.

— Мой друг и наставник. Он хороший, но не чересчур хороший. Он почти гладкий и наполовину на пути к синеве.

Бенни сказал:

— Он мудрый, мудрее меня и вообще всего, кем я когда-либо стану, но при этом никогда не заносится, как те люди из «Лучших».

— Он умеет хранить тайны? — спросил Спайк.

— Он зарабатывает на жизнь тем, что раскрывает тайны и хранит их, — сказала Харпер.

— Есть у него какие-нибудь серьёзные недостатки, о которых вам известно?

Бенни кивнул.

— Он высмеивает мои волосы.

— Возможно, тем самым он просто советует тебе что-нибудь с ними сделать, — сказал Спайк, — и тогда это не недостаток характера, а достоинство.

— Хм.

— Он помогал тебе выбирать обстановку для дома?

— Нет.

— Ему понравилось то ужасное кресло?

— Нет. Это было прекрасное кресло, но он его высмеял.

— А люцитовая лампа с белым абажуром ему понравилась?

— И её тоже высмеял.

— Мне нравится этот человек, — сказал Спайк.

— Ты с ним даже не знаком.

— Харпер может меня с ним познакомить.

— Я тоже мог бы тебя с ним познакомить.

— Без обид, Бенджамин, но он ещё не знает нового тебя. Он знает того Бенни, который был в рабстве у Джилл Свифт, хотел стать Хэнди Дюроком и ещё не отдал своё сердце крольчихе и уиппетке. К словам Харпер он отнесётся серьёзнее, чем ко всему, что скажешь ты.

— Тут не поспоришь, — сказал Бенни.

— Конечно не поспоришь. И потому я решил принять его в нашу маленькую семью, объяснить ему суть крэгглов и рассеять любое его недоверие, продемонстрировав мои уникальные физические способности.

— Ему это понравится, — сказала Харпер. — Но по дороге сюда вчера вечером он не успел поужинать. Когда ты закончишь своё представление и затолкаешь сердце обратно в грудь, он проголодается.

Спайк похлопал себя по животу.

— Я и сам уже голоден. Выдалось несколько очень насыщенных часов.

— Тогда, пока мы не разбудили Боба, лучше заказать ранний завтрак на дом, чтобы всё уже было готово, — сказала Харпер.

Бенни вытащил бумажник из заднего кармана.

— Я могу оплатить всё кредиткой. Но курьер обычно любит, когда чаевые дают наличными.

— Боб щедрый, — сказала Харпер. — Он даёт сорок процентов.

— Тогда и я дам сорок, — сказал Бенни. — Но в бумажнике у меня только триста. Мне понадобится, наверное, ещё долларов пятьсот.

— Проще простого, — сказал Спайк, отсчитывая стодолларовые купюры из своей вечно пухлой пачки денег.