Когда Ллевеллин Урнфилд доела почти весь стейк тартар, вместе со всем рубленым луком и каперсами, она оставила часть мяса уиппетке, которую, как выяснилось, звали Вирджиния Вулф. Бенни подумал, что Сильвия Плат тоже была бы не менее литературным именем и при этом не таким жеманным, но, поскольку уиппетка была не его, своё мнение он оставил при себе. Вирджиния Вулф с достойной восхищения деликатностью взяла мясо из пальцев Урнфилд. Приняв второй кусочек, собака сдержанно облизнулась, опустила голову на лапы и снова уснула.

Промокнув рот салфеткой и отпив ещё красного вина, Урнфилд оглядела троих своих посетителей, стоявших по другую сторону кухонного острова. Презрение в ней было такой едкости, что у Бенни дёрнулись ноздри.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — вы понятия не имеете, насколько я ненавижу вас и вам подобных.

— Вообще-то довольно неплохо представляю, — сказал Бенни.

— Нет, вы не представляете. Вы только думаете, что представляете. Вы просто не способны постичь ни тяжесть, ни сложность моего презрения к вам. Вам известно, в чём разница между вами и мной, мистер Кэтспо?

— Наверное, я и тут ошибусь, но всё-таки попробую. Люди всё время говорят мне, что я хороший.

— Уже лучше, но и это не исчерпывает всей глубины нашей разницы. И что вам когда-либо дала эта ваша хорошесть?

— Не знаю. Наверное, не так уж много.

— Тогда почему вы продолжаете идти по этому прискорбному пути?

Бенни пожал плечами.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Какая, должно быть, у вас жалкая жизнь. Есть и ещё одна, более важная разница между нами: вы работаете ради денег, а мои деньги работают на меня.

— Вы унаследовали миллиарды.

— Богатство передаётся генетически, мистер Кэтспо. Если бы оно не досталось мне из наследства моих родителей, я бы очень быстро заработала его сама в каком-нибудь высокотехнологичном деле. То, что я получила его по наследству, позволило мне посвятить себя улучшению мира. Не нуждаясь в труде ради удовлетворения своих повседневных нужд, я трачу время на размышления о вопросах, которые веками ставили человечество в тупик, — и нахожу решения. Мой IQ — сто восемьдесят. Я не стану ставить вас в неловкое положение, спрашивая, каков ваш.

— Спасибо.

— «Повседневных» в данном случае, — сказала Харпер, — значит просто повседневных. Только и всего. Ваших ежедневных нужд.

— Вы утомительное существо, — сказала Урнфилд. — Если хотите прожить достаточно долго, чтобы произвести на свет следующее поколение заполнителей пространства, больше меня не перебивайте. А теперь, мистер Кэтспо, удовлетворите моё любопытство и как можно лучше ответьте ещё на один вопрос. Я многократная миллиардерша, и всё же живу в районе среднего класса. У меня нет прислуги, которая жила бы в доме, только дневной персонал. На вид у меня нет никакой особой охраны. Как вы полагаете, почему я решила жить в столь скромных обстоятельствах?

Рассмотрев висевшую над столешницей между двумя холодильниками Sub-Zero картину Фрэнсиса Бэкона — настолько тревожную композицию, что она могла бы сниться в кошмарах даже убийце с топором, если бы до этого он всегда видел исключительно приятные сны, — Бенни сказал:

— Скромных, если не считать картин сумасшедших алкоголиков на пару сотен миллионов.

Вздох Урнфилд выразил презрение не хуже слов.

— Прошу вас, мистер Кэтспо, воздержитесь от притворства, будто вы хоть что-то понимаете в искусстве. Поллок, Мунк и прочие, чьи работы здесь висят, были алкоголиками, но мистер Бэкон — нет. Неужели вы не в состоянии ответить на мой вопрос?

— Наверное, вы живёте здесь потому, что хотите казаться скромной.

— Вы только что сказали нечто настолько глубоко невежественное, что теперь возникает сомнение, умеете ли вы вообще одеваться и кормить себя. Позвольте просветить вас. Мне совершенно безразлично, считают ли меня скромной, блестящей или элегантной. Чужое мнение обо мне ничего не значит, потому что, если бы оно значило, я была бы точно такой же, как они. Я живу в этом доме, потому что меня не интересуют символы статуса и расточительные демонстрации богатства. Я вижу в огромном богатстве одну-единственную полезную цель — власть. Каждая существующая ныне цивилизация построена неверно и управляется чудовищно плохо. Я намерена использовать свою власть — и побуждать других, подобных мне, использовать их богатство, — чтобы привести мир в порядок, перезапустить его, переделать так, чтобы созданное нами уже нельзя было ни разрушить, ни хоть как-то изменить.

— Работа большая, — сказал Бенни.

— Да, я это понимаю. Однако меня не пугает объём предстоящего труда. У нас есть многочисленные программы, а не только та, по которой выбрали вас в качестве цели. Но мы выстоим. Мы не позволим маленьким людям победить нас.

— Вам не стоит беспокоиться о маленьких людях, — посоветовал Бенни. — Их не так уж много, и живут они обычно недолго. К тому же денег у них почти никогда не бывает, если только они не играют эльфов и хоббитов в кассовых фильмах.

Ллевеллин Урнфилд уставилась на него, сражённая редким для неё мигом недоумения.

— Я совершенно не понимаю, что вы сейчас сказали, мистер Кэтспо. Вы нарочно стараетесь быть глупым или просто ничего не можете с этим поделать? Неважно. Это был риторический вопрос.

— Она и правда считает себя недосягаемой, неуязвимой, — сказала Бенни Харпер.

Либо Урнфилд этого не услышала, либо просто не была способна услышать. Она перевела внимание на Спайка.

— Вы. Как, вы сказали, вас зовут?

— Спайк.

— Вы сказали, что можете объяснить, кто вы такой и как здесь оказались. Я готова вас выслушать, хотя советую быть кратким: я занятая женщина.

Спайк не заставил себя просить дважды.

— Я крэггл.

— С виду вы ничуть не кряжистый. В вас есть лоск, и выглядите вы как большой ком мышц.

— Крэггл. Не кряжистый. Если объяснять это как можно понятнее существу вашего вида, — разъяснил Спайк, — крэггл — это по большей части безобидное сверхъестественное существо, чья миссия — помогать хорошим людям жить безопасной и осмысленной жизнью, когда им чинят препятствия и причиняют зло такие, как вы, — хорошим людям, которые могли бы принести миру пользу, сделать его лучше и поднять дух другим, творить добро там, где вы творили бы зло.

Во время этой речи Ллевеллин Урнфилд попробовала своё вино и поставила бокал на место.

— Добро и зло — понятия относительные, а потому бессмысленные. Чтобы ускорить вашу декламацию, скажу сразу: оскорбления ко мне совершенно не пристают.

— Это я уже заметил. Короче говоря, я телохранитель Бенджамина, его друг и дружок по судьбе. Сейчас я покажу вам такие способности, что вы поймёте: силы неравны и вам следует отступить, перестать мучить тех, кто нравственно выше вас, и уползти обратно в ту змеиную нору, откуда вы выползли. Если вы не умрёте от сердечного приступа и не сойдёте с ума от того, что сейчас увидите, то всё равно не запомните ни того, что я вам сказал, ни того, что показал. Однако ужас останется с вами и будет гноиться, превращаясь в целый выводок фобий, так что вы уже не окажетесь достаточно дееспособной, чтобы продолжать свои замыслы по переделке мира на ваш вкус.

И снова Урнфилд улыбнулась — улыбкой, острой как бритва и изогнутой, как поварская меццалуна.

— Я ничего не забываю. Я помню каждую обиду, которую лелеяла с колыбели.

— Тогда сердце у вас, должно быть, очень чёрное, — сказал Спайк. — Моё — нет. Вот, сейчас покажу.

Как и в случае с Ф. Аптоном Тероном, он вырвал бьющееся сердце из груди и протянул его ей; кровь закапала на остров.

Урнфилд дёрнулась, но не вздрогнула, откинулась на дюйм назад в кресле, но не отпрянула.

— Что это за фокус?

— Фокус? — сказал Спайк. — Нет, по-моему, всё это очень даже настоящее, но я сейчас присмотрюсь получше.

Его глаза выкатились из глазниц на жгутах из мышц, кровеносных сосудов и зрительных нервов и повисли вокруг пульсирующего сердца, разглядывая его то с одного угла, то с другого.

По-видимому, Ллевеллин Урнфилд была куда дальше от здравомыслия, чем казалось до сих пор. На всё это она смотрела так, словно зрелище было любопытным, но никак не настолько шокирующим и чудовищным, как то, что ей приходилось видеть каждый день. Например, как из водопроводного крана бесконечным потоком выползают змеи. Или как её дневные служащие режут на обед живых младенцев. Или как по полу и стенам кишат огромные тараканы с человеческими головами. Такое видят хронические алкоголики во время белой горячки.

— На Комик-Коне вы соберёте толпу, — сказала она, — но реакция будет куда сильнее, если вы потратите время и придумаете костюм получше, чем та одежда, которая сейчас на вас.

И тут выяснилось, что у неё припасён и свой жестокий сюрприз. Со своей стороны острова, с полки, скрытой под столешницей, она достала пистолет, в патроннике которого уже был патрон, и выстрелила в Харпер Харпер.