Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала: Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора. Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

— Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами — и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

— Да.

— В этом доме, — продолжала она, — несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только в хорошей художественной прозе, и много лет получала огромное удовольствие от хорошо написанных романов. Но настал момент, когда истин, которые несут эти книги, с меня стало более чем достаточно, и с тех пор я не читаю ничего, кроме книжек с анекдотами, которые обычно держат возле унитаза на тот случай, когда пищеварительная система работает не самым лучшим образом. Все романы я сохранила по сентиментальным причинам. Можешь читать любые, какие пожелаешь, но никогда не пытайся обсуждать их со мной. Это ясно?

— Да.

— Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь — что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.

За эти пять лет Бенни прочёл все многочисленные романы, собранные доктором Либхабер. По книгам, которые ей нравились, он узнал о ней больше, чем из общения с ней самой. Скорее учившийся сам, чем проходивший домашнее обучение, он жил у неё в доме так, словно они были двумя отшельниками в одной обители. За все эти пять лет он не завёл ни одного друга, кроме тех знакомцев, которых обрёл на страницах любимых историй. Если вспомнить, какой была его прежняя жизнь под крышами Большого Эла, Козимы Спрингбок и Джубала Кэтспо — где его обучал Мордред Меррик, — этот период подарил ему покой, какого он прежде не знал: рядом не было социопатов и тех мрачных драм, которые они так искусно сочиняют. В этом одиночестве было что-то целебное; те годы стали для него временем исцеления.

Разумеется, всё это оборвалось внезапно.

Когда пятилетний контракт доктора Либхабер с Наоми истёк, добрый доктор сказала:

— В пятницу к полудню, в день твоего восемнадцатилетия, в моём доме тебя уже быть не должно. Ты был образцовым жильцом: чистоплотным, тихим, ни в малейшей мере не обременительным. Я желаю тебе всего хорошего, но почувствую облегчение, когда избавлюсь от тебя. Все пять лет в тебе было нечто, что меня тревожило. На втором году твоего пребывания здесь я поняла, что именно. Доброта. Сплошная, ничем не разбавленная доброта. Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим. Всю жизнь я прожила среди притворщиков, позёров, самозванцев и обманщиков. Я знаю, чего ждать от подобных людей. И вот что невероятно: где-то к середине четвёртого года я осознала, что твоя доброта — подлинная. Ни в малейшей степени не притворная. И это выбило меня из равновесия ещё сильнее, чем мысль, что ты можешь оказаться чудовищем, маскирующимся под ангела. Я видела, что жизнь делает с теми, кто в общем-то добр, но всё же намного менее добр, чем ты. Они страдают. А я страдать не желаю. Опасаясь, что твоя доброта может оказать на меня разрушительное влияние — что, так сказать, немного ко мне пристанет, — я стала ещё усерднее избегать тебя и в уединении упражнялась в злых мыслях о тебе и о мире вообще.

Озадаченный, Бенни сказал:

— Но ты и есть добрая. Ты всегда была очень добра ко мне.

Выражение отвращения на лице доктора Либхабер больше подошло бы к случаю, если бы Бенни швырнул в неё пригоршню фекалий.

— Не взваливай на меня это бремя, молодой человек. Я эгоистичная старая сука, и мне нравится, кто я есть. И не вздумай пытаться меня переделать. С этого момента и до пятницы в полдень мы больше не увидимся и не обменяемся ни единым словом.

Так и вышло.

В четверг утром в дверь позвонил адвокат по имени Эммет Спойлз. Худой и безволосый, он был похож на геккона в костюме. Его сопровождала томная нотариус по имени Имоджин Мотт. Бенни провёл их в гостиную. Мистер Спойлз представлял Наоми Кэтспо. Он привёз банковский чек на 206 455 долларов. Эта сумма предназначалась Бенни в качестве подарка, чтобы помочь ему начать взрослую жизнь.

— Чтобы получить его, — сказал Спойлз, — вы должны подписать соглашение о неразглашении, отказ от претензий и другие документы, которых требует ваша мать.

— Хорошо, — сказал Бенни.

— Сначала вы должны прочесть их — здесь, при мне и при мисс Мотт, которая засвидетельствует вашу подпись. Вы тем самым подтверждаете, что это акт чистой щедрости и что вы не имеете законных прав на состояние вашей матери ни при её жизни, ни после её смерти.

— Конечно, — сказал Бенни.

С суровым выражением лица скандинавского подростка-активиста, предрекающего по телевизору гибель планеты, Спойлз сказал:

— Вы также должны согласиться никогда не отзываться о вашей матери публично в отрицательном ключе и никогда не писать о ней ничего отрицательного для публикации.

— А зачем мне это? — спросил Бенни.

Лицо адвоката пошло складками и приняло выражение сразу множества подозрений.

— Кроме того, вы обязуетесь никогда не разыскивать её и не предпринимать никаких попыток связаться с ней. Если вы это сделаете, то будете обязаны вернуть этот подарок полностью, с процентами по той ставке, которая будет действовать к тому моменту, пока вы пользовались этими деньгами.

— Ладно.

После паузы Спойлз сказал:

— Мистер Кэтспо, важно, чтобы я мог под присягой подтвердить, если до этого дойдёт, что вы подписали эти документы, полностью осознавая: состояние вашей матери теперь превышает девяносто пять миллионов долларов.

— О, это хорошо, — сказал Бенни. — Значит, она очень удачно вложила те семьдесят миллионов, что получила из наследства Джубала. Я всегда знал, что она умнее, чем о ней думают.

Спойлз и Мотт обменялись недоумённым взглядом, а потом адвокат сказал:

— И вы понимаете, что всё, что вы когда-либо получите из этого состояния, — это двести шесть тысяч четыреста пятьдесят пять долларов. Вам это кажется достаточным?

— Ого, да. Это гораздо больше, чем я ожидал. Я вообще ничего не ожидал. Меня только одно беспокоит.

— Ага, — сказал Спойлз.

А Мотт добавила:

— Ну вот, начинается.

— У мамы со здоровьем всё в порядке? Она хорошо себя чувствует? — спросил Бенни.

— Хорошо? Да. Она совершенно здорова.

Глаза адвоката сузились, будто Бенни вдруг начал испускать опасно яркий свет.

— С чего вы спрашиваете? На что вы намекаете?

— Просто вы сказали, что у меня нет никаких прав ни пока она жива, ни после её смерти. Я подумал — вдруг она больна.

— Нет-нет. Это была всего лишь формулировка условий. Она не больна. У неё прекрасное здоровье.

Бенни с облегчением вздохнул.

— Это замечательно. А то я уже встревожился из-за того, как вы это сформулировали.

Потом Бенни сварил для Спойлза и Мотт кофе, подал его с тарелкой французского сливочного печенья St. Michel с морской солью и, пока его гости попивали кофе и похрустывали печеньем, прочёл документы.

Он подписал все бумаги. Оставил отпечаток большого пальца в регистрационной книге Имоджин Мотт. Принял банковский чек.

После ухода адвоката и нотариуса Бенни потратил час на то, чтобы написать доктору Либхабер прощальную записку с благодарностью. Он оставил её на кухонном столе вместе с пятьюстами долларами из неистраченных подаренных ему денег на дни рождения и Рождество, чтобы она смогла купить себе что-нибудь особенное из того, что любит есть.

На день раньше срока он покинул дом доктора Либхабер со своим багажом. Он нашёл мотель и снял комнату на неделю. Выбрал банк и открыл счёт, положив на него банковский чек.

После пяти лет отшельничества мир показался ему куда больше, чем он помнил, и полным безграничных возможностей. Из бесчисленного множества вещей, которые он мог бы сделать, прежде всего он решил вернуться в Академию Брайарбуш.