Бенни Кэтспо было двадцать три, когда он решил, что вовсе не параноик — что, по правде говоря, кто-то действительно пытается его достать. Он не думал, что кто-то намерен убить его. Способов «достать» человека, не выстрелив ему в голову, хватало. Бывали банды, которые иногда просто отрезали тебе ноги и уши; другим достаточно было плеснуть кислотой в лицо; а третьи кастрировали — и оставляли фотографию твоего хозяйства, чтобы ты на старости лет мог разглядывать её и ностальгировать о том, что могло бы быть. Соединённые Штаты распахнулись перед самым разным международным бандитизмом; мафия больше не была единственной игрой в городе. Отморозки нового разлива гордились своей нарочитой эффектностью и тем, что они не менее жестоки психологически, чем физически. И Бенни не верил, будто кто-то хочет добиться, чтобы его упекли в психушку; он был не Ингрид Бергман, которую Шарль Бойе методично сводит с ума. Но одно он знал наверняка: кто-то пытается ему помешать.

Помешать: препятствовать, срывать, расстраивать, ставить в тупик.

Три года он работал лицензированным агентом по недвижимости у Хэнсона «Хэнди» Дюрока, основателя «Сёрфсайд — недвижимость» — одного из самых успешных агентств в округе Ориндж, штат Калифорния. Базировалось «Сёрфсайд» в Ньюпорт-Бич, но объявления вела по всему округу; специализировалась на домах с видом на океан или с собственным причалом в легендарной яхтенной гавани, а также делала ставку на поместья в самых престижных закрытых посёлках, где у ворот дежурит охрана. Хотя Бенни вышел из ничего и на своей шкуре узнал, что такое разочарования, он мечтал по-крупному и работал как проклятый. В пятёрку лучших агентов «Сёрфсайд» он пока не входил, но рассчитывал подняться в этот почётный круг через два-три года.

«Сёрфсайд» располагалось в милом пляжном двухэтажном домике, бело-жёлтом, на шоссе Пасифик-Кост в Корона-дель-Мар — районе, который давным-давно присоединили к Ньюпорт-Бич. По ту сторону переулка за их офисом пустырь был бесценным активом в этом местечке, где парковка — вечная боль. В тёплое октябрьское утро вторника Бенни втиснул свой Ford Explorer среди сверкающих машин коллег: целая флотилия Mercedes и столько Tesla, что хватило бы обрушить энергосистему.

Он вошёл через чёрный ход — туда нужен был ключ, потому что даже в этом богатом сообществе водились одурманенные наркотиками бродяги, которые считали незапертую дверь со стороны переулка приглашением зайти, устроиться на ночлег… или помочиться. До того как Хэнди Дюрок распорядился держать дверь запертой, к ним как-то заглянул боевик MS-13 по имени Сантьяго — с выбритой головой и вторым лицом, вытатуированным на затылке, — в поисках повара, с которым у него были счёты. Повар работал в модном ресторанчике через две двери к югу от офиса агентства. Боевик так взбесился из-за своей ошибки, что решил для самоуспокоения избить рукояткой пистолета и пристрелить кого-нибудь из «Сёрфсайд» — кого угодно, ему было всё равно, — лишь бы убедиться, что он не теряет хватку. Он выбрал Тину Финестру, второго номера фирмы, весившую сто десять фунтов. Это была его вторая ошибка. У Тины за плечами было двенадцать лет занятий боевыми искусствами. И характер. Она твёрдо решила, что никакой бандюган из Сальвадора не сорвёт ей серию показов, назначенных для клиента, который мог позволить себе дом в районе тридцати миллионов долларов. Тина сломала Сантьяго нос, вырвала у него пистолет, заодно вывихнув ему два пальца, и впечатала его головой в стену. Он рухнул на пол, оглушённый, распластавшись на спине, а Тина навалилась сверху и стала снова и снова молотить его по паху рукояткой пистолета, пока он не отключился. Тина успела к первому показу вовремя, а когда полиция привела в чувство бесчувственного Сантьяго, он рыдал, как ребёнок, которого он теперь, скорее всего, уже никогда не сможет зачать.

В это октябрьское утро, когда Бенни Кэтспо вошёл со стороны переулка и запер дверь за собой, первым, кого он увидел, была Тина Финестра. Её светлая грива выглядела так, будто личный парикмахер, живущий у неё дома, перед выходом микроменеджил каждый волосок. Наколотая ботоксом, с подкачанными губами, гладкая после лазера, без единого изъяна, она в тридцать два могла сойти за двадцатилетнюю — даже если ты не щуришься. Она была одета так, словно вот-вот начнётся съёмка легкомысленного кабельного шоу под названием «Риэлторы для звёзд», но при этом излучала деловую хватку и уверенность делового гения, который вдобавок ещё и ниндзя-ассасин. Иногда Бенни находил её желанной, но она пугала его настолько, что он ни разу всерьёз не подумал пригласить её на свидание. Ему казалось, что любовники у неё живут примерно столько же, сколько самец богомола рядом с самкой.

Она наградила его такой тёплой улыбкой, что он сразу понял: он вляпался во что-то неприятное, когда она сказала:

— Хэнди хочет видеть тебя у себя в кабинете.

Это был второй вторник месяца — день, который всегда начинался со сбора агентов в конференц-зале на втором этаже для того, что Хэнди называл «обзором грязи». Под словом «грязь» он имел в виду недвижимость — объекты на рынке или вот-вот готовые выйти на рынок. Он знал наизусть каждое объявление, выставленное другими фирмами, чей срок истекал без сделки, и обсуждал, как лучше уговорить продавцов перейти в «Сёрфсайд». Среди прочего — идеальную цену для каждого нового объекта и то, как именно нужно снижать цену для «слепых, безвкусных индеек» — домов, которые никого не интересовали, потому что не имели вида и были творениями архитекторов, куда лучше подходивших для проектирования тюрем и писсуаров.

Дверь в кабинет Хэнди стояла открытой, и хотя она ничуть не напоминала врата ада в их привычных изображениях, Бенни какое-то время молча топтался в коридоре, прежде чем осторожно постучать по косяку. Хэнди крикнул:

— Заходи, заходи!

Голос у него был такой приветливый, будто он всегда ждёт кого-то, кто его радует.

— А, это ты, Бенни, — сказал он, всё ещё бодро, но с едва уловимой просадкой — как сказал бы человек, которому нужно сообщить другу, что общего, дорогого им обоим знакомого только что застрелила жена… хотя и не насмерть.

Он подошёл, хлопнул Бенни по плечу, закрыл дверь и сказал:

— Садись, сынок, разгрузи ноги.

И, ведя его к одному из четырёх кресел, расставленных кругом, усадил.

В сорок восемь Хэнди был достаточно взрослым, чтобы годиться Бенни в отцы, но раньше он никогда не называл Бенни «сынком». В промежутке между семнадцатью и двадцатью Хэнсон Дюрок так удачно вложился в недвижимость, что сорвал куш. У него было крупное, мощное тело; но, кроме широченных плеч и увесистой шеи, в нём не было ничего, что говорило бы о прежней жизни — жизни атлета. Сейчас он был в основном тяжёлым и рыхлым. Когда-то он носился по полю как лайнбекер. В конце карьеры он выглядел так, будто проглотил лайнбекера.

Бенни, напротив, был ростом пять футов десять дюймов — с копной непослушных каштановых волос, глазами цвета слабого чая, носом, который напоминал ему Дастина Хоффмана в «Выпускнике», и загаром, выглядевшим бы куда сексуальнее, если бы из-за него его редкая россыпь веснушек не вспыхивала яркими крапинками расплавленной меди. Сравнивая себя с Хэнди Дюроком — на что он отваживался нечасто, — он утешался мыслью, что заметно умнее брокера. Бенни был уверен: главное — ум, и именно он гарантирует ему со временем подъём на вершины, хотя, если он задумывался о чём угодно в современной Америке — от бизнеса до политики, от искусства до науки, — ему приходилось признать: блеск, филигрань и фокусы почти всегда берут верх над содержанием. Однако он верил, что это торжество эффектности и фальши — состояние преходящее, всего лишь краткий сбой в благородной траектории этой великой страны, которая веками, по большей части, вознаграждала достоинства и упорный труд.

В кабинете Хэнди не было письменного стола. Помимо кресел и приставных столиков, при необходимости в круг можно было придвинуть два прямых стула. На одной стене висели классические доски для сёрфинга, подсвеченные музейным светом — словно это были полотна Дэвида Хокни. Центральным объектом комнаты была модель McLaren Speedtail — в половину натуральной величины, проработанная до мельчайших деталей и безупречно расписанная, — установленная на глянцевом белом постаменте размером с двуспальную кровать. Помимо прочих машин, Хэнди владел Mercedes-Benz SLS AMG, Porsche 911 Turbo S Cabriolet, Bentley Mulsanne, Shelby GT500CR 1967 года и Corvette Grand Sport. Его мечтой было иметь настоящий Speedtail — он стоил около двух с половиной миллионов долларов, — но пока он мог позволить себе лишь эту модель, которую заказал у художника. Он был помешан на машинах.

Бенни было бы неловко держать у себя в кабинете модель в половину натуральной величины того, чего он хотел больше всего на свете — будь то McLaren Speedtail или актриса Райли Кио. Такая демонстративность показалась бы ему позой и дешёвым хвастовством. Но Хэнди был выше подобных сомнений: масштабная модель McLaren Speedtail стояла на собственном постаменте, словно произведение искусства.

Когда они уселись в кресла — Хэнди сел сразу слева от Бенни, — брокер сказал:

— Сынок, я верю, что у тебя впереди блестящее будущее, по-настоящему ошеломительное. И мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь. Ты умница. Ты стараешься. Ты честный. Люди доверяют тебе. Это редкость. Так что когда я говорю о твоём будущем, я говорю не как льстец. Я говорю потому, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким путём.

У Бенни ощущение неприятностей созрело до уверенности: сейчас его жизнь перевернут вверх дном. Он сказал:

— Ну… э-э…

Хэнди широким жестом указал на стену напротив стойки с досками для сёрфинга — там висела коллекция фотографий в рамках: он сам рядом со звёздами бейсбола, легендами баскетбола, иконами американского футбола, знаменитыми актёрами, рэперами, рокерами, богами гольфа и ухмыляющимися политиками, которые умудрялись уходить от ответственности за коррупцию исторических масштабов. Все они пользовались услугами «Сёрфсайд — недвижимость» в многомиллионных сделках.

— У меня столько великих друзей. Я связан со всеми. Вплетён в силовую структуру — и наверху, и внизу, и внутри, там, куда все снаружи мечтают попасть.

Он начал эту речь с улыбкой и говорил с лёгкой напевностью. Но затем нахмурился, и в голосе появилась тьма.

— Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.

Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.

— Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, — заверил он брокера.

— Дело вот в чём, Бенни, — сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа — и замолчал.

Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:

— В чём именно?

Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:

— Я — большая рыба. Может, я и не кит, но я — большая белая акула. Разве я не большая белая акула?

— По меньшей мере, — ответил Бенни. — По меньшей мере — большая белая.

Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.

Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

— Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.

Бенни услышал, как говорит:

— Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.

Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе — а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.

— То, что я не Моби Дик, — это не намёк на мой шланг.

— Я понял.

— В этом смысле у меня всё более чем в порядке.

— Разумеется, — сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.

— Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail — и наверняка чувствовал бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу — и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они — как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?

Бенни подумал секунду — не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.

Он сказал:

— Нет. Почему?

— Потому что деньги — это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше — куда больше, — чем любит деньги.

— Понимаю, — сказал Бенни, хотя не понимал.

Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.

— В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.

— Какая? — спросил Бенни.

— Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег — и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.

Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:

— Я всегда так о вас говорил.

Хотя не говорил — до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.

Вместо этого Хэнди ещё сильнее сжал колено и сказал:

— Я рад, что мы друг друга понимаем.

Бенни посмотрел в эти глаза — синее синего — и подумал сказать, что смысл разговора от него ускользает.

И тут Хэнди отпустил колено, широко улыбнулся, облегчённо выдохнул и сказал:

— Ты — ас, Кэтспо. Я рад, что ты понимаешь: всё это от меня не зависит. Так намного проще. На ежемесячный обзор грязи тебе, конечно, ходить больше не нужно. Просто освободи стол, сдай ключ от двери — и ты свободен. Тина Финестра подхватит все твои показы, что назначены. И, разумеется, ты по-прежнему получишь свои комиссионные по всем объектам, которые привёл, — когда они продадутся и сделка закроется.

Хэнди Дюрок вскочил на ноги так, словно завершение этого дела сняло с него огромный груз и зарядило энергией на весь день.

Бенни не то чтобы осознанно поднялся с кресла — его как будто вытянуло вверх восходящим потоком, который создал более высокий, более массивный и куда более богатый Дюрок.

— То есть я уволен?

Хэнди, словно найдя вопрос забавным, коротко, хрипловато хохотнул.

— Нет, нет, нет. Как я могу тебя уволить? Ты независимый лицензированный агент. Наше соглашение с «Сёрфсайд» — договор по желанию сторон. Любой из нас может прекратить его в любой момент — как мы оба только что и сделали.

Бенни растерянно сказал:

— Я не знал, что я его прекращал.

Хэнди ответил растерянности недоумением:

— А? Но мы же только что… наша маленькая беседа… мы же друг друга поняли.

— Я ничего из этого не понял, — сказал Бенни.

— Я не кит, я акула, — напомнил ему Хэнди. — Помнишь, я говорил: некоторые любят власть больше, чем деньги? Что мне плевать на власть? Что всё, чего я хочу, — это деньги?

— Ну да… но какое это имеет отношение ко мне?

Хэнди стоял с приоткрытым ртом. Выглядел он так, будто мог бы выдать банку колы, если бы Бенни насыпал достаточно четвертаков ему в ухо. Он моргнул, моргнул, нашёл слова и сказал:

— Ты злишься. Я надеялся, что до некрасивого не дойдёт.

— Я не злюсь, — заверил его Бенни.

Это было правдой. Бенни никогда не злился. Ни на людей. Ни на компьютеры, которые зависали. Ни на всплывающие тостеры, из которых ничего не выскакивало. Если люди были злыми или тупыми, он просто их избегал. Если тостер предавал его доверие, он больше никогда не покупал ничего у компании, которая его произвела. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ярость — да и просто на раздражение; он понимал, что в эпоху, когда, казалось, большинство населения злится по такому количеству поводов, что перечисление заняло бы список длиннее письма жадного ребёнка Санта-Клаусу, он выглядит исключением. Да что там: сама идея Санта-Клауса приводила некоторых в бешенство настолько, что магазинные святые Николасы стали встречаться реже, чем раньше, и были уязвимы для нападений.

— Ты злишься, — настаивал Хэнди.

— Нет. Я просто хочу понять. Что я сделал? Что случилось? Что не так? Мы можем это как-то уладить?

Лицо Хэнди Дюрока было натянуто тревогой — Бенни никогда не видел его таким. Брокер бросал взгляды на телефон на столике возле одного из кресел, на закрытую дверь, на одно окно, на другое — будто собирался позвать охрану или сбежать, вышибив стекло и бросившись на улицу внизу. Наконец он сказал:

— Ты ничего не сделал. Ничего не случилось. Ничего не не так. Нечего улаживать.

Он вздрогнул и провёл ладонью по внезапно влажному лицу.

— Теперь ты меня засудишь, да?

Бенни в недоумении сказал:

— Я не собираюсь вас судить. Это договор по желанию сторон, как вы сказали. У меня нет причин вас судить.

— Люди постоянно судятся без всякой причины.

— Ну, я — нет. Я просто хочу понять. Разве мы плохо работали вместе?

Хэнди подошёл к одному окну и несколько секунд смотрел через улицу, потом перешёл к другому — и простоял там дольше. Когда он повернулся к Бенни, он отступил в сторону от стекла, будто увидел снайпера с винтовкой на крыше.

— Я думаю, ты хороший парень.

— Ну… спасибо. Я тоже так думаю. Я стараюсь.

— Ты трудолюбивый агент.

— Для меня это путь вверх — чтобы хоть что-то иметь, хоть кем-то быть.

Хэнди был не только брокером — он был первоклассным продавцом. Он мог бы продать страховку жизни мертвецам. Бенни ожидал купить любое объяснение, которое даст Хэнди, — но ему нужно было услышать его.

Хэнди развёл руки, ладони вверх, будто показывая, что у него ничего нет, и сказал:

— Я просто не могу помочь тебе понять. Как я могу, если сам этого не понимаю?

— Вы должны понимать больше меня, — надавил Бенни.

— Я знаю больше тебя, но не понимаю ни черта.

— Тогда скажите, что вы знаете. Может, для меня это сложится.

— Не могу.

— Почему?

Хэнди подошёл к большой модели McLaren Speedtail. Провёл ладонью по её гладким обводам. С любовью.

Бенни ждал.

— Сынок…

Они снова вернулись к «сынку», но Бенни это не успокоило. В конце концов, его родной отец не был ни хорошим мужем, ни образцовым, вдумчивым родителем.

— Сынок, я не кит.

— Но вы большая белая.

— Большая белая, которая не хочет, чтобы её свели до малька, — сказал он очень печально. И испуганно. — Я желаю тебе всего хорошего. Но это всё, что я могу. Пожелать тебе всего хорошего. Освободи своё место, сдай ключ — и живи себе дальше.

Хэнди всегда выглядел моложе своих лет. Теперь он казался старше. И, похоже, даже не таким высоким. Сжавшимся — не только в росте.

Бенни сказал:

— Что бы это ни было… мне жаль.

Хэнди Дюрок, не отрывая взгляда от Speedtail, сказал:

— Ты тут ни при чём.

Бенни сказал:

— Я хочу сказать… это не вы. И мне жаль, что по какой бы причине вас заставили стать тем, чем вы не являетесь. Это ужасно.

Хэнди не ответил. Бенни вышел из кабинета. Он собрал свои вещи со стола. Он сдал ключ.

(То, что до сих пор произошло с Бенни, несправедливо и печально. Мы все пережили в жизни слишком много несправедливости и печали; подвергать себя ещё одной порции того же в историях вроде этой может быть целительным, но может быть риск открыть новые психологические раны. Поэтому знайте: хотя дальше несправедливостей будет ещё немало, Бенни слишком добрый и слишком мягкого нрава, чтобы это его сломало. Печали станет меньше по мере того, как будут разворачиваться главы, хотя некоторые события потребуют носового платка. И будьте готовы к шокирующим поворотам, которые перевернут всё, что вы думали, будто знаете о природе мира, а также — к нескольким минутам почти невыносимого ужаса).

Так Бенни Кэтспо вышел из кабинета Хэнди Дюрока, собрал вещи со стола, сдал ключ и подумал: В некоторые дни и вставать-то с постели не стоит. И всё же он был рад, что встал, принял душ и побрился — словно у него есть работа, куда нужно идти, — потому что теперь он мог встретиться с Толстяком Бобом в «У Папы Медведя» и съесть завтрак, от которого можно сойти с ума.