Девять футов в длину, четыре в ширину, четыре в высоту, весом далеко за тысячу фунтов — ящик был штукой мерзкой; и не только потому, что это был неудобный груз, способный серьёзно покалечить тех, кому пришлось бы его перемещать, но ещё и потому, что, ну… от него исходило то, что Дули Пиблз называл «странными флюидами», а его приятель Роско Мозли — «дурным моджо».

Дули и Роско работали в компании «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки». В один душный октябрьский день они приехали к складу полковника в Бока-Ратоне, штат Флорида, на грузовом фургоне, в кузове которого стоял вилочный погрузчик с длинными вилами, рассчитанный на четыре тысячи фунтов.

Стая красноголовых попугаев деловито клевала орехи, которые полковник рассыпал для них по асфальту. Когда грузовик подкатил ближе, птицы взметнулись в небо — словно подброшенный, сверкающий всеми цветами кафтан Иосифа.

Полковник Талмидж Клеркенуэлл выглядел старше самой Флориды. Его льняной костюм-тройка сиял белизной, как и волосы, усы и эспаньолка. Не будь он худым как жердь и не стой так прямо, будто по отвесу, его легко можно было бы принять за легендарного основателя сети ресторанов KFC.

Ящик, как и полковник, ждал их на бетонной площадке перед складом. Роско Мозли с первого взгляда возненавидел эту штуку и окрестил её «Зверем».

Полковник Клеркенуэлл был любезен — настолько приветлив, настолько непринуждён, что казалось, будто он прожил жизнь, любя и будучи любимым, в долгой ровной череде дней. Но при этом в нём было что-то загадочное. Ничто не подсказывало, что может храниться на этом складе. На вопросы о помещении и о грузе полковник отвечал с такой изящной уклончивостью, что почти слышалось, будто он всё же ответил.

В накладной значилось, что заказчик отправляет книги некоему Бенджамину Кэтспо по адресу в Калифорнии, и это не укладывалось в голове. Не то чтобы в Калифорнии не читали книг. Наверное, читали. Или когда-то читали. Но тысяча фунтов книг была бы упакована в несколько меньших, куда более удобных для переноски контейнеров.

Полковник щедро заплатил за то, чтобы его груз забрали по предварительной договорённости, а не в ходе обычного маршрута Дули и Роско. Ящик следовало доставить напрямую к грузовому реактивному самолёту, который как раз загружался в Майами. Однако полковник отказался доплачивать за страховку сверх той, что предусматривал стандартный договор: два доллара за фунт. Дули обязан был предложить расширенное покрытие, но Клеркенуэлл только улыбнулся и сказал:

— О, да это всего лишь несколько сотен старых книг. Ценность у них сугубо сентиментальная.

Хотя Дули обычно начинал относиться к людям теплее лишь после того, как успевал их узнать, полковник понравился ему уже через минуту после знакомства. Лжецов Дули не выносил: он вырос в семье таких людей, которые жили обманом и с такой же готовностью обирали родственников, как и кого угодно постороннего. Он был уверен, что полковник врёт насчёт книг, но в Клеркенуэлле было что-то такое, что подсказывало: он никогда не лжёт о действительно важном — ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить.

Дули не понимал, что это за качество, не мог его определить — по крайней мере тогда, когда серое небо нависало всё ниже, дождь вот-вот должен был хлынуть, а ящик надо было подцепить погрузчиком и загнать в кузов. Это было интуитивное ощущение, почти экстрасенсорное.

Когда ящик уже стоял в кузове и они ехали в аэропорт — Дули за рулём, — Роско Мозли сказал:

— Книги, ага, как же. Скорее нас записали в подельники к какому-нибудь преступлению.

— Пособники, — поправил Дули Пиблз. — Но полковник не преступник. Просто, может, чудаковат.

— Откуда ты знаешь? — потребовал Роско и тут же сам себе ответил. — Никак ты знать не можешь.

Он был громилой с добрым сердцем и быстрым умом, в котором, к сожалению, фантазия и реальность переплетались так же туго, как дреды. Его яркое воображение тяготело к эффектному и мрачному.

— А если у нас в ящике кокаин?

— Так наркотики не возят, — сказал Дули.

— Тогда что, если там труп?

— Труп весом в тысячу фунтов? — хмыкнул Дули.

— Там может быть четыре-пять мертвяков.

— Полковник не серийный убийца.

— Любой может оказаться кем угодно. Я, например, — ты бы и не догадался.

— Ещё как догадался бы, — уверил его Дули.

— И как бы ты догадался?

— Ты бы мне всё рассказал. Снова и снова. Во всех подробностях. Ты не умеешь хранить секреты.

Полковник протянул каждому из них по маленькому белому конверту. Роско покрутил свой между большим и указательным пальцами.

— Что-то мне это не нравится.

— Это чаевые, — сказал Дули. Мало кто давал чаевые грузчикам, как бы ни прошибал их пот, но иногда такое всё-таки случалось. — Если тебе вдруг деньги разонравились, отдай мне.

— Если это чаевые, — сказал Роско, — почему он просто не сложил по купюре каждому из нас?

— Он старой закалки. Деликатный. Со вкусом.

Роско разорвал конверт и вытащил две стодолларовые купюры.

— Дважды чёрт побери! Я знал — это к беде.

— Двести баксов — это, по-твоему, беда?

— Десятка — ну ладно, даже двадцатка — ещё куда ни шло. А это дерьмо значит, что он покупает наши души.

— Моя душа стоит куда дороже, — сказал Дули.

Роско, человек суеверный до мозга костей, смял купюры в кулаке и торжественно объявил:

— Надо найти церковь, бросить это в ящик для бедных, очиститься от этого.

В аэропорту реактивный самолёт «Мэйвезер» принимал груз. Роско работал погрузчиком, а Дули приводил в порядок бумаги вместе с ребятами, которые должны были принять ящик, как следует закрепить его на борту и проследить, чтобы всё было оформлено по правилам.

Когда он вложил бумаги — с адресом получателя — в пластиковый пакет, прикреплённый к ящику, Дули притворно передёрнулся, словно его ударило током, и, театральным шёпотом, боязливо объявил:

— Оно живое!

— Козёл, — сказал Роско.

Забавно, что когда Дули провёл ладонью по клапану пакета, прижимая его, чтобы запечатать, через него прошла странная дрожь — настолько странная, что притворный озноб стал настоящим, ледяным. Всё быстро прошло. Он не понял, что означала эта минутка, и выбросил её из головы.

Позже он позвонил жене, Сесилии, рассказать про двести долларов.

— Сегодня не готовь. Закажи что хочешь — себе и девчонкам, пусть Grubhub привезёт.

По дороге домой он заехал в Baskin-Robbins и купил мороженый торт.

Дули по натуре был семейным человеком — и вовсе не тем безмозглым идиотом, каких показывают по телевизору. Он любил — обожал — Сесилию и двух их дочерей-подростков. Не было на свете места, где ему хотелось бы быть больше, чем дома. За ужином они делились новостями дня, а потом переедали мороженого торта, играя в «500 рамми».

Он был так доволен своей простой, незамысловатой жизнью, что ему всегда снились приятные сны. Но в ту ночь полковник в белом костюме пришёл к нему во сне, выходя из ослепительной, бурлящей круговерти сотен пикирующих попугаев; его сопровождали десяток фламинго, не взлетевших с земли, а на правом плече у него сидел белый какаду. Это было совсем не похоже ни на один сон, который Дули доводилось видеть прежде. В этом сне он наконец понял, какое именно качество было у Талмиджа Клеркенуэлла — то, что он чувствовал раньше, но не мог назвать, и из-за чего был так уверен: старик никогда не лжёт о действительно важном, никогда — ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить. Это качество было добротой, глубокой благожелательностью, которую он распространял не только на всех мужчин, женщин и детей, но и на животных. Вокруг, среди ярких фламинго, стоявших в благоговейной неподвижности, полковник заговорил — только голос исходил от какаду на его плече. Он попросил Дули забыть, что ящик был хоть чем-то необычен; помнить его как самый обычный ящик. Забыть холодок, который он ощутил, когда запечатывал конверт с накладной. Забыть имя получателя — Бенджамина Кэтспо. Забыть адрес, куда отправили ящик. И Дули забыл. Пока грузовой реактивный самолёт летел сквозь ночь, держа курс на запад, высоко над землёй, Дули в своей постели стирал из памяти всё — но только то, что его попросили удалить.

Какаду умолк, и голос зазвучал уже из самого полковника, когда он сказал:

— Но меня помни, Дули Пиблз. Помни меня, если когда-нибудь мир зайдёт так далеко, что уже не будет видно, как сделать его снова правильным.

Потом какаду слетел с его плеча, и фламинго поднялись в воздух, закружившись и уносясь прочь вместе с попугаями, которые парили по краю пейзажа из сновидения. У старика распахнулись крылья — и он тоже улетел. Дули подумал, что и сам может летать; попробовал — но это был не тот сон.