Харпер была права. Бенни стало лучше, когда кухня снова стала чистой, но белого вокруг было слишком много. Теперь он это окончательно понял. Он переборщил с белым. Может, его одержимость белым интерьером оскорбила Хэнди Дюрока — вот почему его попросили уйти из «Сёрфсайд — недвижимость».

— Это не имеет никакого смысла, — сказала Харпер, когда он поделился своей теорией самоуничтожения через белый декор.

Это была единственная теория, и Бенни держался за неё.

— Многое в жизни не имеет смысла.

— Это правда. Но всё это бла взаимосвязано — ни работы, никто не перезванивает, какая-то свинья-нарушитель устроила свинарник у тебя на кухне, девушка ушла. У Карлы Кобры были претензии к твоему интерьеру?

— У кого?

— Твоя девушка, Пэтти Питон, она тебя бросила, потому что тут всё выглядит как операционная?

— Нет. Она любит белый декор.

— Значит, твоя теория лопается.

— Её зовут Джилл Свифт.

— По мне, так звучит как змея.

— Ну нет, это нечестно, — сказал Бенни, идя за Харпер из кухни через столовую в гостиную, пока она цепким взглядом осматривала всё вокруг, будто выискивая хоть каплю цвета. — Ты даже Джилл не знаешь. Она замечательный человек.

— Ты теряешь работу, она в тот же день сталкивает тебя со скалы, а ты, пока летишь на камни внизу, ещё успеваешь послать ей валентинку?

— У тебя очень… красочный язык, — сказал Бенни.

— Это часть работы.

— Я ни разу не слышал, чтобы официантка так разговаривала.

— Частный детектив. На стажировке.

Он пошёл за ней в кабинет, и Харпер сказала:

— Похоже, нарушитель положил на твой белый диван две бледно-серые декоративные подушки. Поймаем его — я прострелю ублюдку колено.

Защищая свой вкус, который он всё быстрее начинал считать постыдным, Бенни сказал:

— Я много лет в детстве жил в нищете, среди тараканов. Потом бабушка одевала меня во всё чёрное и сделала смыслом своей жизни — вогнать меня в депрессию до самоубийства. Может, белое на белом — это бессознательная попытка компенсировать тот гнёт.

— Только не начинай тут Зигмунда изображать, дружок. Фрейд был шарлатаном. Мозг так не работает. Скорее всего, ты увидел разворот в журнале: квартира, сделанная вот так, а автор статьи восторженно расписывал, какой это крутой интерьер, и ты захотел быть крутым, потому что никогда особо крутым себя не чувствовал, — вот и скопировал.

Бенни и удивился, и чуть смутился, услышав, как сам признаётся:

— Это был шестистраничный разворот. Дорогой журнал по интерьерному дизайну. Манхэттенская квартира знаменитого драматурга.

— Готова поспорить, он был самодовольный тип и писал пьесы, за которые я бы заплатила большие деньги, лишь бы не смотреть, — сказала Харпер, хмурясь и глядя на стол, собранный из плит прозрачного люцита.

— Тип?

— В его случае — тип, который совершает преступления против искусства. Слово из эпохи поинтереснее и погрубее, чем наши жеманные времена.

Один плюс во всём этом белом был в том, как хорошо на его фоне смотрелась Харпер — при всей её яркой одежде. Бенни не мог отвести от неё глаз. Он чуть не сказал об этом, чуть не сравнил её с попугаем на снегу, но догадался, что станет уязвим для критики — сумеет ли он вообще построить метафору… или это сравнение? — и поэтому ограничился любопытством.

— На твоей бейсболке написано «гладко» — и с восклицательным знаком.

— Верно.

— И что это значит?

— Я гладкая и синяя.

— Ну… выглядеть ты и правда выглядишь очень гладко — в хорошем смысле, — но синей ты не кажешься.

— Я синяя — синее не бывает. Поймёшь, когда придёт время понять, Бенни.

— И когда оно придёт?

— Когда придёт. А теперь — зачем вообще нужен стеклянный стол без ящиков?

— Это люцит. Ящики — в том модуле из матовой нержавейки у стены. Мне просто надо повернуться в кресле и подкатиться туда, к нужному ящику.

— Какое очаровательное неудобство.

— У драматурга стол был из стекла Starphire, но мне это было не по карману. А блок ящиков у него прятался в полу и выдвигался наружу, когда он нажимал кнопку на кресле. Это было круто, но по целому ряду причин я не смог устроить так здесь.

Харпер перевела внимание со стола на Бенни и довольно долго изучала его лицо. По обычному ходу разговора теперь была её очередь что-то сказать, но она молчала.

Сначала Бенни подумал, что у него с лицом что-то не так — вроде прыща на лбу или козявки, выставленной на обозрение в одной ноздре, — но затем начал подозревать, что для Харпер он так же прозрачен, как люцитовый стол, и это было куда тревожнее, чем мысль о заметной козявке.

— Что? — спросил он.

— Тебя нужно долго сглаживать. Но хотя ты ещё не совсем синий, ты близко.

Решив подыграть, хоть и не понимая, во что именно, Бенни сказал:

— Ну, большинство людей полностью синие или почти такие, так что гордиться тут нечем.

— Увы, большинство людей лишь слегка синие — или вовсе не синие.

Раздался звонок.

— Это, наверное, Толстяк Боб, — сказал Бенни.

— Боб, — поправила Харпер.