Просмотрев видеосообщение от Талмиджа Клеркенуэлла и размышляя, с какой из крупных риелторских фирм ему теперь больше всего хотелось бы связать своё имя, раз он ушёл из «Сёрфсайд», Бенни вытер все кухонные столешницы, почистил специальным средством дверцы двух холодильников из нержавейки и прошёлся по полу Swiffer. Ничего из этого не требовалось. Его домработница, миссис Шинзел, приходила два полных дня в неделю и работала на совесть. Однако уборка успокаивала Бенни. Это была его медитация. Он был счастлив, когда скрёб и полировал, делая свой сверкающий дом ещё чуточку более сверкающим.

У него не было хобби, чтобы отвлечься от тревог и успокоить нервы. Его жизнь была посвящена работе и Джилл Свифт, её мечте. Сейчас — топ-агент в «Прекрасном доме», — она была полна решимости: к тридцати они с Бенни создадут собственную брокерскую контору и соберут взвод агентов, который возьмёт штурмом рынок элитной недвижимости и будет доминировать на нём десятилетиями. «Все эти слабацкие фирмы, что сейчас держат землю под собой, превратятся в дымящиеся руины, когда мы откроем по ним огонь», — сказала она недавно. Джилл было двадцать шесть; сексуальная, умная, стильная, любящая — но иногда Бенни задавался вопросом, не является ли она реинкарнацией генерала Джорджа Паттона.

Сегодня она была ещё и скрытной. Он не слышал, как она вошла через парадную дверь. У неё был свой ключ — как и у него ключ от её квартиры, — но обычно, входя, она звонила и выкрикивала «C’est moi!» На этот раз она возникла на кухне так, словно перенеслась сюда откуда-то ещё актом подлинной магии.

Она обошла кухонный остров, пока Бенни полировал излив, изогнутый лебединой шеей, у меньшей из двух раковин в острове, и напугала его, сказав:

— Привет, милый.

Он повернулся к ней — и она зажала его лицо в ладонях, словно в тисках, и поцеловала взасос с настойчивостью и на такую глубину, что это было возбуждающе, но немного страшно: будто она суккуб, намеренный языком вылизать из него душу.

Когда Джилл закончила с его ртом, всё ещё удерживая его лицо в своих изящных, но сильных руках, она посмотрела на него с такой нежностью, что у него размякли колени. Её голубые глаза были полны света, как будто она прибегла к новой косметической процедуре, в ходе которой за каждую сетчатку устанавливают крохотную светодиодную лампочку.

— Что… — начал он.

Она шикнула на него.

— Просто дай мне на тебя посмотреть. Мне нужно на тебя посмотреть.

Казалось, она смотрит сквозь его глаза — любуется гладкими извилинами его переднего мозга. Она окинула взглядом ширину его лба, подолгу задержалась на правом ухе, снова посмотрела на лоб и сфокусировалась на левом ухе. Нос, перегородка, губы, челюсть, подбородок, другая челюсть — ни одна черта не была обойдена вниманием, словно она не его возлюбленная, а полагается на программу распознавания лиц, чтобы опознать его. Мягкий вздох отметил завершение осмотра; затем она отпустила его, поцеловала кончик носа, отступила и сказала:

— Я никогда не забуду твоё лицо. Ты забудешь моё?

Самый романтичный ответ, пришедший Бенни в голову, когда он облекал его в слова, звучал не так уж по-кэригрантовски:

— Когда мне будет сто лет и меня разъест деменция, когда я не буду знать, кто я, — я всё равно буду помнить тебя и твоё потрясающее лицо.

— Нам было хорошо вместе, правда? — сказала Джилл.

— Нам невероятно хорошо вместе, — подтвердил он, с опозданием уловив, что она говорит в прошедшем времени.

К тому времени она уже протягивала ему ключ от его дома, которым и открыла дверь. Нежно, с меланхоличным выражением, от которого становилась ещё красивее, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, так что куда лучше тебе забыть меня и улыбнуться, чем помнить меня и грустить.

Бенни смутно узнал эти слова: строка из старого стихотворения, которое она прочла ему однажды в трогательный момент. Когда Джилл Свифт бывала в философском настроении, она часто опиралась на искусно подобранные слова поэтов или авторов песен, чтобы выразить свои самые глубокие прозрения о смысле жизни и человеческом уделе.

— Я не понимаю, — запротестовал он.

— Ты озаряешь мою жизнь, — тихо сказала она.

— А ты озаряешь мою.

— Я полностью тебе предана.

— Ну так…

— У каждой поры есть своя причина, — объяснила она, — и время всякой цели под небом.

— Но я люблю тебя, — сказал он.

— Любовь — самая великолепная вещь на свете, Бенни. Любовь вокруг нас. Она везде, куда бы мы ни пошли. Я всегда буду любить тебя. Но моя жизнь и твоя — это тропы, которые в лесу свернули в разные стороны.

— Лес? Какой лес?

— Лес жизни, милый. Меня это разрывает, Бенни. Господи, правда разрывает. Но лес жизни страшный, и в нём легко заблудиться. Когда один человек идёт по хорошо освещённой тропе, а другой — по тропе во тьму, нет никакого смысла, чтобы оба заблудились и вечно бродили в горестном блуждании.

— Вечно? В горе?

— Береги себя, Бенни.

— Подожди. Если твоя тропа — хорошо освещённая, я пойду по ней. Я буду за тобой. Мы будем на одной тропе.

Светодиоды за её сетчаткой потускнели.

— Это не вариант.

Он достал из кармана связку ключей. На ней было два ключа — от его дома и от её.

— Я не хочу возвращать тебе твой ключ. Для меня это значит всё — иметь твой ключ.

Она улыбнулась.

— Тогда оставь его себе, милый.

— Правда? Я могу оставить?

— Если тебе это настолько важно — конечно. Я уже сменила замки.

Он проводил её из кухни по коридору к парадной двери.

— У меня был… разговор с Хэнсоном «Хэнди» Дюроком. Сегодня утром я ушёл из «Сёрфсайд». Ты знала об этом?

— Как я могла не знать, милый? Все знают. Слух уже разошёлся.

Джилл открыла дверь, вышла наружу и обернулась к нему.

— Не дай ублюдкам тебя сломать, Бенни.

— Ублюдкам? Каким ублюдкам? Кому?

— Не знаю кому. Обычным ублюдкам, наверное. Мир нынче ими полон. Послушайся совета Бобби Макферрина.

— Бобби кого?

Она пропела название хита Макферрина номер один:

— «Don’t Worry, Be Happy».

— Ты только что сказала «вечно бродить в горе». Как я могу быть счастливым, если я на тропе вечного горя?

— Тропа, на которой ты сейчас, была бы горем для меня, Бенни. Может, не для тебя. Какая-то жизнь у тебя будет — просто меньше, чем та, что мы планировали вместе.

— Почему?

— Я правда не знаю почему. Наверное, что-то, что ты сделал кому-то. Я не могу в это вляпаться.

— Я никому ничего не делал. Я не из тех, кто что-то делает кому-то.

— Тогда, может, это то, чего ты не сделал. В любом случае, милый, нет причины, почему ты не можешь прожить хорошую маленькую жизнь и быть счастливым. Большинство людей так и не хватают латунное кольцо, но всё равно могут быть счастливы в своей хорошей маленькой жизни.

— Но я хочу большую жизнь.

Даже жалость, с которой она на него смотрела, не делала её менее красивой в его глазах.

— Мы все этого хотим, милый. Вот почему нам нужно быть осторожными, очень осторожными.

— Я осторожен, — заверил он.

— Очевидно, недостаточно. Может, тебе стоит завести собаку.

— Собаку? Зачем собаку?

— Для компании. Люди могут отодвигать депрессию, если у них есть отличная собака.

— Я не в депрессии, я просто растерян.

Она одарила его выразительным взглядом. Никто не умел так смотреть, как Джилл.

— Подумай о собаке, милый.

С этими словами она отвернулась от него. Подошла к своему сверкающему, цвета полуночной синевы Mercedes на подъездной дорожке. Села за руль. Уехала.

Бенни стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он остался один за столом — всего лишь десертная ложечка в неполной и бессмысленной сервировке.

Зазвонил телефон. Уверенный, что это Джилл, что она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, что она хочет всё исправить, он взял трубку. Женщина из «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» хотела узнать, будет ли кто-нибудь дома завтра между девятью и десятью утра, чтобы принять доставку от Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, Флорида.

— Конечно, — сказал Бенни. — Мне всё равно некуда идти.

(Несмотря на загадочную и тревожащую видеозапись, полученную Бенни от того старика из Флориды, он всё ещё способен допускать мысль, что наследство, которое он вот-вот получит, может оказаться великим благом. Если вы закоренелый циник — или просто кислый человек, — вам может быть досадна его надежда, и вы можете пожелать, чтобы он усвоил тяжёлый, болезненный урок. Вот так история может пойти не туда и поощрить в читателе худшее из человеческого. Будем надеяться, что рассказ не сделает такого поворота, потому что Бенни — один из нас, в конце концов, и желать ему чудовищной боли — всё равно что желать её самим себе… хотя это как раз та самая драматургия, от которой авторы хихикают со злорадным восторгом).