Когда старик валится назад с табурета, Кэти смотрит на Либби и видит, что девочка стоит неподвижно, с закрытыми глазами: она поняла, что сейчас будет, и решила не смотреть. В этом нет никакой трусости, тем более для четырнадцатилетней девочки; это всего лишь психологическая самозащита, необходимая в мире нынешних времён, где те, кто собирается тебя убить, сначала предпочитают сломать тебя эмоционально и душевно, чтобы в полной мере ощутить свою власть, и лишь потом отнять жизнь. Когда эхо второго выстрела затихает в проходах с едой и напитками, Либби открывает глаза и встречается взглядом с Кэти. Ни одна из них не вскрикнула ни от страха, ни от ужаса — и это что-то да значит, это говорит о какой-то неистовой вере, в которой есть сила, когда она нужна. Как ни нелепа надежда при таких обстоятельствах, Кэти чувствует, что стоит на пороге внезапного прозрения.

Старший из двух агентов задвигает засов на входной двери, дёргает за свисающий шнур и опускает штору на стекло. Ткань полупрозрачная, и ранний дневной свет проявляет на ней слово «ЗАКРЫТО», но с этой стороны оно видно наоборот, как в зеркале. Это всего лишь обратная тень слова, но перевёрнутые буквы будто обладают заклинательной силой надписи на надгробии, предупреждающей живых держаться подальше.

Младший подходит к прилавку, и Кэти отступает от него, становясь рядом с Либби. Большим и указательным пальцами он брезгливо перебирает орехи, вяленое мясо и шоколадки.

— На такой диете, девочки, вы разжиреете, как свиньи.

Ни Кэти, ни Либби не отвечают.

Пока второй агент уходит вглубь магазина проверить закрытую дверь, убийца говорит:

— Это не те припасы, которыми запасаются перед дальней дорогой. Скажем, до самой Мексики.

Он почти улыбается, хотя показывает много белых, идеально ровных зубов, по которым ясно: на этой работе у него отличный стоматологический пакет.

— Так куда вы бежали?

Кэти пожимает плечами.

— Я это не перевожу. Мне нужны слова. Где, по-твоему, вы вообще могли бы быть в безопасности?

— Мы ещё не решили.

— А когда собирались решить?

— Может, никогда.

— Вы бежите просто ради того, чтобы бежать?

— Мы влипли. Ничего не остаётся, кроме как бежать, пока не найдём, где залечь.

— Влипли? Ты так это называешь?

Кэти молчит, но Либби говорит:

— Вы не должны были его убивать.

— Ты его убила, малышка, просто тем, что вошла сюда. Нельзя, чтобы он потом трепался, будто твою подружку и тебя взяли под стражу. Нам нужно, чтобы вы, девочки, просто исчезли.

— Могли бы подождать нас снаружи, — говорит Либби.

— Слишком людно. А тут идеально. Возьмём деньги из кассы — будет обычный налёт. Если видео грузится в облако, мы его сотрём.

Из подсобки возвращается второй агент.

— Там ничего, кроме кабинета Санта-Клауса.

Убийца говорит:

— Думаешь, этот тупой хрен был похож на Санту?

— Больше, чем ты, — отвечает напарник и берёт с прилавка шоколадный батончик.

— Пока ты мотался на Северный полюс, эта сука сказала мне, что они, мол, влипли.

Сдирая обёртку с батончика, агент говорит:

— Милая, ты уже не «влипла». Ты уже в корзинке по дороге в ад.

Снова одарив Кэти своей недоулыбкой, убийца спрашивает:

— Кого ты знаешь такого, кто готов вас принять?

— Никого.

— Значит, просто собирались ехать, пока не найдёте обрыв, и сигануть с него, как в «Тельме и Луизе»? Я должен в это поверить?

— Я такого не говорила.

— Не говорила?

— Нет.

Убийца косится на напарника.

— Разве она не это сказала?

— Ну, почти этими словами, — соглашается старший.

Они ведут себя совсем не так, как Кэти ожидала. Слишком непринуждённо. Слишком уверенно.

— Наши люди ждут, чтобы допросить вас обеих, — говорит ей убийца. — У них много вопросов.

— Часы вопросов, дни вопросов, — добавляет его напарник с набитым ртом.

Убийца говорит:

— Но твои друзья, куда бы вы ни ехали, — нам надо знать, что это за хреновы люди.

Старший говорит:

— И к ним у нас тоже есть вопросы. Например, что ты им наговорила про Рингрок.

— Можешь себе представить, — говорит убийца, — нам срочно надо с ними поговорить. Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне.

— Нет никого, кто нас примет, — настаивает Кэти, и за этой ложью следует правда. — Мы никому ничего не рассказывали.

Убийца всё это время держал пистолет опущенным вдоль ноги. Порой кажется, будто он вот-вот уберёт его в кобуру.

— Тогда, может, разденем эту девчонку догола, поставим на колени и научим кое-чему новому, что можно делать ртом. Долго ты сможешь на это смотреть, прежде чем скажешь нам то, что мы хотим знать?

Кэти вспоминает, как после завтрака, когда они в спешке уезжали от «У Глэди», несмотря на своё лицо на телевизионном экране, её вдруг охватило странное убеждение, будто у неё есть какое-то ещё не явное преимущество, какая-то сила, которая в критический момент доведёт их до Кентукки. Вот он, критический момент, и она начинает понимать, какой именно информации не хватает этим людям — и почему поэтому они ведут себя так безрассудно и самоуверенно.

— Она ребёнок, — говорит Кэти. — Что с вами не так?

Убийца смотрит на напарника с притворным смущением.

— Что не так с нами?

— Она хочет полный список? — спрашивает старший.

Убийца хмурится на Кэти.

— Хочешь полный список?

— Да ладно, — говорит старший. — У нас на это времени нет. Это ж часа на два.

Оружие в арсенале Кэти на Лестнице Иакова, по совету Ави, было куплено с чёрного рынка. Никто не знал, что оно у неё есть, пока Зенон и Райс не вторглись в её жизнь. Зенон и Райс мертвы, и в среду, во время всех тех событий, у них едва ли был повод сообщать кому-либо, что она вооружена. Если на уличных камерах и есть запись, где они несут оружие после высадки на материке — когда переправились туда на лодке с Лестницы Иакова, — её, возможно, ещё не нашли. А может, качество там такое — ночь, проливной дождь, туман, — что запись просто бесполезна.

— И потом, — говорит старший, — в четырнадцать лет это уже никакой не ребёнок. Кто сейчас вообще считает четырнадцать лет детством?

— По мне, — говорит убийца, — в наши дни и двенадцать — уже не ребёнок. Может, десять.

— Некоторые и в десять, — говорит напарник, — но не все.

Агенты развлекаются этой своей больной игрой, потому что не потрудились обыскать Range Rover, стоящий у колонок, где спрятаны AR-15 и дробовик. Из-за её прошлого они видят в ней запуганную женщину, которая после убийства семьи струсила и спряталась на отдалённом острове. Они не знают всей истории о том, что произошло в доме нонны Джаны, и даже не знают, что она с Либби там была. Для них она просто человек, который знает слишком много о том, что случилось на Рингроке, и бежит и от ужаса этого события, и от смертельных последствий свидетельства о том, что должно быть любой ценой замято; они уверены, что её легко запугать. И в своей спеси они не способны вообразить, что у такой рохли, как она, может быть пистолет в поясной кобуре под курткой.

— Не трогайте девочку, — умоляет она, стараясь придать голосу нужную ноту отчаяния. — Я скажу, куда мы едем, кто должен нас принять, спрятать. Я всё скажу. Только не трогайте её. Пожалуйста, не трогайте её.

Теперь убийца улыбается уже по-настоящему и показывает эту улыбку напарнику.

— Ну надо же, Том, а дама-то, оказывается, добропорядочная гражданка, хочет поступить как надо. Гордость берёт, правда? Настоящая американка.

Сердце Кэти колотится так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку, а к горлу поднимается горький ком, придавая голосу подлинную тревогу и удушливый страх.

— Это друзья моего мужа. Они ничего не знают о Рингроке. Нет причины на них давить. Поговорите с ними — сами увидите.

Это не то же самое, что застрелить Зенона, который уже был дитя Молоха, когда она навела на него оружие. Эти двое — люди, худшей породы, но всё же люди. Перейти этот мост — значит перейти и бездну, а обратной дороги не будет.

— Адрес у меня здесь, — говорит она.

Она лезет в наружный карман куртки, потом в другой, изображая растерянность.

— Куда же он делся?

Она тянется левой рукой поперёк корпуса, будто к внутреннему карману куртки, — видит, как в глазах убийцы вспыхивает подозрение, — выхватывает пистолет, берёт его двумя руками и в упор всаживает в него две экспансивные пули в грудь. Он падает так быстро, что пистолет выпадает у него из руки ещё до того, как он успевает хотя бы рефлекторно выстрелить. Старший, Том, как раз запихнул в рот последний кусок батончика и держит руки пустыми, но тут же рвётся к кобуре; лицо у него перекошено такой яростью, что кажется, будто его человечность — такая же маска, как у репликантов Молоха. Он тянется за оружием вместо того, чтобы поднять руки и попытаться выманить у неё милосердие. Кэти казнит его — именно так она должна это понимать: он, нераскаявшийся враг свободы и жизни; она — воплощение справедливости.

В воздухе густо пахнет порохом и кровью, в ушах звенит. Кэти поворачивается к Либби.

В глазах девочки блестят не пролившиеся слёзы.

— Мне так жаль, что тебе пришлось…

— Мне тоже, милая. Но не жаль, что я это сделала.

Она убирает пистолет в кобуру, забирает с прилавка бутылки с газировкой и упаковки вяленого мяса и отдаёт Либби, оставляя шоколадки.

— Если у старика была машина, она, наверное, стоит сзади.

Они бегут через магазин в кабинет. На стене у задней двери закреплён перфорированный щиток. Среди висящих на нём ключей — связка от старой машины, выпущенной в Детройте ещё задолго до того, как кто-то вообще придумал электронные ключи.

За магазином стоит бело-песочный Ford LTD Country Squire. Универсал так любовно содержали, что он выглядит как экспонат автомобильного музея, который бережно хранили с того самого дня, как он впервые появился в салоне в семидесятых.

Протягивая ключи Либби, Кэти говорит:

— Открой заднюю дверь. Я подгоню Range Rover.

Когда Кэти объезжает угол здания, Майкл Дж. уже у окна багажного отсека Range Rover. В пятидесяти ярдах к северу от магазина, на обочине, словно брошенный, стоит тёмный седан — наверняка машина агентов.

Она загоняет внедорожник за здание и ставит рядом с универсалом, вне видимости с шоссе. Они с девочкой быстро перетаскивают длинноствольное оружие, вещи для маскировки, чемоданы и сумку с погребальными урнами с заднего сиденья Range Rover на заднее сиденье Ford.

К этому времени Майкл Дж., уже опытный путешественник, ловко спрыгивает с одной машины и запрыгивает в другую. В универсале его пространство больше, чем во внедорожнике, и он изучает его, принюхивается — зачарованный десятилетиями тонких запахов, скопившихся здесь и почти неуловимых для человеческого носа.

Когда они выезжают обратно к шоссе, Кэти видит, что стрелка бензобака упёрлась в отметку «полный». Даже на этой большой красавице с её прожорливостью они должны пройти оставшиеся двести шестьдесят миль без остановки.

Вместе с Либби они перебирают все варианты того, как их план может пойти наперекосяк, не потому что после событий в придорожном магазине ими овладел мрак, а потому что внимательность к рискам может дать преимущество в решающую минуту. Ави всегда говорил: если назвать дьявола по имени, ты его не призовёшь; а вот если делать вид, будто дьявола нет, этот самый горделивый из демонов непременно явится, чтобы над тобой посмеяться.

На двери магазина было указано фермерское расписание работы: с 4:00 утра до 6:00 вечера. Старик не мог тянуть свою скромную лавку в одиночку все четырнадцать часов. Хотя бы один сотрудник должен был закрывать часть смены. Логично предположить, что хозяин в его возрасте выбрал бы более короткий отрезок — с полудня до шести, оставив восьмичасовое утро работнику. Они приехали в половине первого, а значит, хозяин мог оставаться там один до закрытия. Если только после обеда не приходит ещё один работник — раскладывать товар и убирать помещение. Если только у хозяина нет жены — теперь уже вдовы, — которая иногда наведывается к нему на работу. Если, если, если. Пока тела не найдены, универсал не засвечен. Но если их остановят за нарушение правил или они попадут в аварию, им конец.

Мёртвые агенты, которые — каким бы умением или удачей — нашли Range Rover, явно не вызвали подмогу и даже не доложили о своей находке. Кэти вспоминает слова убийцы: Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне. Скорее всего, ни ISA, ни другие власти ещё не знают, что беглянки больше не в Range Rover. Пока агенты не выйдут на связь по расписанию — если вообще обязаны выходить. Пока помощник шерифа не заинтересуется брошенным седаном с правительственными номерами в пятидесяти ярдах к северу от магазина. Пока туда не придёт сотрудник на смену. Или пока вдова не сможет дозвониться до мужа. Пока, пока, пока.

Час за часом, тревога за тревогой, они наконец добираются до Кентукки, сходят с плато Пенниройал и въезжают в регион Блюграсс с его холмами, сочными лугами и огромными дубами. В семи милях от места назначения Кэти останавливается у обочины и звонит Спенсеру и Мэрион с одноразового телефона. Он отвечает, но ещё до конца разговора Кэти успевает поговорить и с Мэрион. После убийств в кафе-мороженом и до своей смерти Ави связывался с ними на случай, если Кэти когда-нибудь понадобится убежище — даже если это поставит под удар тех, кто его даст. Она хочет, чтобы они поняли: она едет на машине, от которой потом придётся избавиться так, чтобы её нельзя было отследить; с ней четырнадцатилетняя девочка, за которой охотится коррумпированная ISA и которую хотят навсегда заставить замолчать; а её саму ищут не только из-за того, что она знает о сыне сенатора, но и потому, что история острова Рингрок — самая большая ложь века, и она могла бы сказать правду, если бы решилась. На всё это Спенсер отвечает:

— Поезжай к нам сразу, без задержки. Как только утром увидели твоё лицо по телевизору, сразу застелили гостевую кровать, а Мэрион испекла свой фирменный торт «пина колада». Мы знали, что мы первые в списке безопасных гавань у Ави, и только молились, чтоб ты добралась сюда целой. Скажи девочке, мы сейчас пойдём и ей постель приготовим, и ещё одно место за столом поставим. Если вдруг она не любит «пина коладу», у нас ещё шоколадный торт есть. И пекановый пирог.

Кэти выключает одноразовый телефон, включает передачу и выруливает обратно на двухполосное шоссе.

Либби говорит:

— Мы забыли сказать им про Майкла Дж.

— С ним они тоже будут в порядке. Подозреваю, они были бы в порядке, даже если бы это был тигр.

Здесь вокруг — сотни конных ферм, земли, размеченные милями дощатых заборов, выкрашенных в белый или чёрный, или стенами из местного известняка. Весенне-зелёные пастбища Блюграсса уходят в медно-золотую дымку позднего дня; когда-то здесь паслись бизоны, а теперь живут великолепные чистокровные скакуны. Некоторые из здешних лошадей выиграют Дерби, Прикнесс-Стейкс, Пимлико Спешл. Редчайшие поразят всех, взяв Тройную корону, и станут легендами мира скачек, потому что это место, где достижения ценятся выше власти, где Природу и её созданий ещё не согнали с их высокого места в порядке творения. Дубы, рано покрывшиеся листвой, смыкаются над дорогой, и тени густеют, пока Кэти резко сбрасывает скорость и показывает вправо, где жеребец и две кобылы стоят у белого забора под прорехой в дубовых ветвях, сквозь которую на них льётся медный свет. Глаза у них мудрые и печальные, и они смотрят на дорогу так, будто воздают дань чьему-то присутствию, видимому только им, — три торжественных стража откровения, ещё не явленного миру, где истина угасла и ждёт, когда её пламя вспыхнет вновь.