Либби не знает, сколько раз в минуту может биться сердце, прежде чем разорвётся, но ей кажется, что она уже на две трети пути к смертельной частоте — и это всего лишь от одной мысли о том, что им придётся подняться наверх и посмотреть, во что превратился Роберт Зенон.

На кухне одна из пяти дверей ведёт к чёрной лестнице, состоящей из двух пролётов и площадки, так что, если они окажутся на нижнем пролёте, то не увидят, что ждёт их на верхнем, пока не повернут на площадке. А там, оказавшись лицом к лицу с кем-то — или с чем-то, — им придётся либо стоять насмерть, либо подставиться под удар со спины, когда они попытаются развернуться и бежать. К тому же эта лестница тесная и закрытая, как проход на скотобойне. Нет уж.

Парадная лестница, напротив, открытая, плавно изгибается вверх без площадки, и по ней видно весь верхний холл. Когда они поднимутся туда, дальше уже ничего нельзя будет гарантировать, но хотя бы во время подъёма они не будут вслепую идти навстречу тому, что их там ждёт.

Что бы ни было наверху, оно может ускользнуть от них, спустившись по чёрной лестнице. Однако порождения Молоха до сих пор не уклонялись от столкновения.

Либби хотелось бы запереть бабку Дракулу в чулане или привязать к стулу, но времени нет. К тому же ведьма, наверное, способна одним заклинанием заговорить любые цепи и замки, а меньше всего им сейчас нужно, чтобы она вдруг застала их врасплох с одним из, возможно, сотни пистолетов, спрятанных по дому. Кэти хочет, чтобы старуха шла первой, чтобы держать ствол у неё между лопаток и заставить её первой встретиться с обожаемым внуком — в каком бы виде он теперь ни был.

После того как карга вывернула карманы домашнего платья и позволила себя обыскать, она решает снова устроить им представление и отказывается подниматься наверх. Кэти говорит, что, если та пойдёт первой, у неё будет шанс поговорить с Бобби и как-то заставить его доказать, что он не слияние, а если откажется — Кэти выстрелит в него сразу, как только увидит.

Когда старая ведьма в ответ выдаёт непристойное предложение и плюёт ей в лицо, Кэти поражает и их, и, возможно, саму себя: в одно мгновение перехватывает винтовку и с размаху бьёт прикладом старухе в рот, разбивая губы и отшвыривая её к холодильнику. В жидкой плёнке крови по подбородку старухи скользит сломанный зуб — не такой жёлтый, как кукурузное зерно, — и падает на птиц с розовыми ленточками, рассыпанных по полочке её груди.

— Второго шанса не будет, — предупреждает Кэти. От ярости её лицо так изменилось, что она кажется другим человеком. — Не всё в мире крутится вокруг тебя и твоего заносчивого внука, которого ты сама же и угробила. Есть и другие люди, дрянь ты эгоистичная, и они тоже имеют значение. Пойдёшь первой — сейчас. Иначе я прострелю тебе живот, и будешь валяться на полу и орать, пока не сдохнешь.

Это производит на старуху поразительный эффект, будто ей за все восемь с лишним десятков лет ни разу не приходило в голову, что кто-то может поднять на неё руку. Не считая яркой крови, капающей изо рта, она белая, как крутое яйцо, а лицо лоснится от жирного пота. Глаза широко распахнуты от шока — а может, и не только от шока: от холодного страха, такого же нового для неё чувства, каким была бы для неё и смиренность, если бы эту добродетель можно было вбить одним ударом в рот. Она не дрожит и не плачет. По-прежнему сыплет проклятиями в адрес Кэти, но её ругань и богохульства звучат уже не как вызов и презрение, а как бормотание — словно только затем, чтобы убедить саму себя: она всё та же драконья баба, какой была всегда. Зажав рот рукой, она без дальнейших препирательств идёт к парадной лестнице.

Кэти смотрит на Либби и затем подталкивает старуху к распашной двери. В этом коротком взгляде Либби читает не только злость и страх, но и какую-то грусть, и сожаление. И она знает, что не вычитывает лишнего. Девочка, прошедшая через несколько сотен книг, стала внимательным читателем. Люди тоже в каком-то смысле книги, каждый — отдельная история. Иногда одним только взглядом, жестом или пронзительным словом они перелистывают для тебя страницу и открывают о себе более глубокую правду, чем ты видел прежде. В этих крайних обстоятельствах Кэти сделала лишь то, что было необходимо, когда ударила старуху. И всё же, будучи Кэти, она сама назначит себе цену за случившееся, потому что понимает: необходимость не до конца оправдывает жестокость.

Идя вслед за двумя женщинами в холл, Либби понимает: если они переживут эту ночь, то в Кэти она нашла ту мать, которой была лишена четырнадцать лет, — опору любви и бескорыстной отдачи, которая всегда и неизменно будет поддерживать её. Сейчас она говорит то, чего никогда не говорила никому, даже Саре:

— Я люблю тебя, — но почти шёпотом, потому что боится сглазить эту последнюю, лучшую надежду, если произнесёт эти слова слишком громко.