Пока они с Либби идут по дуге мощённой булыжником подъездной дорожки, Кэти вспоминает, что где-то читала: дорога в Ад вымощена костями неверных священников, а путь освещают фонарные столбы, в которые обращены епископы, при жизни без раскаяния нарушавшие обеты и теперь вечно горящие. Она не понимает, почему в этот напряжённый миг ей приходит в голову такой мрачный образ, — разве что это предупреждение, предчувствие: этот дом окажется кратким и уменьшенным, но всё же настоящим преддверием Ада.

Под крышей портика они откидывают капюшоны, поднимаются по четырём ступеням и заглядывают через скошенные стеклянные вставки по бокам двери. За ней — просторный вестибюль, залитый светом огромной люстры с сотней длинных хрустальных подвесок, похожих на перевёрнутые обелиски: их пирамидальные кончики остры, как ледорубы, будто их можно одним щелчком высвободить, и тогда на незваного гостя обрушится смертоносный дождь. Справа изящная известняковая лестница с персидской ковровой дорожкой плавно уходит на второй этаж без промежуточной площадки, а прямо впереди коридор ведёт к закрытой двери в глубине дома.

Даже в нынешние времена — при росте преступности и повсеместной наркотической эпидемии — это всё ещё такой городок, где двери поколениями не запирали и до сих пор не запирают. В Америке уже не осталось места, настолько безопасного, чтобы Бивер Кливер мог кататься на велосипеде до вечера без риска быть похищенным, изнасилованным, обезглавленным и выброшенным на свалку. И всё же здешние люди не привыкли к регулярным зверствам, от которых в других местах их сограждане уже онемели, — к насилию столь жестокому, что оно кажется почти сатанинским. Кэти готова искать другой путь в дом — например, через незапертое окно, — но когда она пробует входную дверь, та открывается без малейшего скрипа протеста.

Они входят в вестибюль, закрывают за собой дверь и замирают, стекая дождевой водой под хрустальными кинжалами, отбрасывающими на бледный известняковый пол симметричные узоры серых линий. Дом построен так добротно, что голос бури едва просачивается сквозь стены, а ни один внутренний звук не подсказывает, куда ушёл Зенон и сколько ещё людей живёт здесь.

Справа, перед лестницей, открыта дверь в тёмную комнату. Если судить по красивому письменному столу, частично освещённому из вестибюля, это кабинет.

Резиновые подошвы их обуви тонко поскрипывают по известняку, пока они осторожно выходят из вестибюля, держа оружие двумя руками. Слева арка с многоярусным молдингом ведёт в просторную гостиную, которая, однако, заставлена крупными диванами, креслами и старинными итальянскими буфетами. Стены украшены картинами с видами знаменитых римских зданий в рокайльных позолоченных рамах, а комнату тепло освещают витражные лампы явно дорогого происхождения.

Персидская ковровая дорожка впитывает дождь, стекающий с них, и глушит звук размокшей обуви, когда они проходят мимо столовой, где сейчас горят лишь два бра Lalique. Шаг за шагом, пока буря за толстыми стенами словно немеет, пока ни единый домашний шорох не тревожит скопившуюся тишину, Кэти всё сильнее чувствует угрозу именно в этой тишине: это тишина слежки, будто цветы на обоях нарочно выведены так хитро, чтобы скрывать крошечные камеры, передающие их продвижение на экран, где улыбающийся наблюдатель ждёт подходящего момента, чтобы привести в действие устройство — сбросить на них тяжёлые сети или распахнуть люк и уронить их в огромную глубину мрака, где они окажутся среди костей тех, кто сорвался туда прежде.

Они подходят к распашной двери с нажимной пластиной из матовой нержавейки. Наверняка за ней кухня. Из-за двери просачивается более яркий свет, чем в коридоре, чётко очерчивая узкую щель между полотном и косяком. Но этот ясный свет не приносит с собой ни звука. Кэти смотрит на Либби; девочка кивает. Кэти, не отпуская винтовку, толкает дверь плечом и входит в комнату, где приятно пахнет чесноком, базиликом и свежим хлебом.

Кухня такого размера, с множеством приборов и обеденным столом, накрытым красно-белой клетчатой клеёнкой, — сердце дома. На большом островке стоит блюдо со свежими артишоками, ожидающими своей очереди, и миска крупных чёрных слив, дозревающих на виду.

Старая женщина — ростом около метра шестидесяти, весом, наверное, под сто килограммов — в короткорукавном платье до щиколоток из шелковистой ткани, с узором из синих и жёлтых птичек с розовыми ленточками в клювах. Волосы собраны в пучок, заколоты и дополнительно стянуты эластичной сеточкой, словно она уже собралась ко сну. Швы её домашних тапок на меху местами разошлись, и ступни будто выпирают наружу. Она стоит у островка, перед разделочной доской, режет и ест тончайшие ломтики пепперони. Рядом с доской — низкий стакан красного вина, а бутылка кьянти обещает добавку.

Она поднимает взгляд, когда Кэти и Либби входят на кухню, жуёт, глотает и говорит:

— Если у вас жалоба на Нино, то вы опоздали на сорок шесть лет. Этот чёртов поляк убил его и сделал меня вдовой ещё до вашего рождения.

Невозмутимость женщины слишком уж странная и слишком уж расчётливая, чтобы быть убедительной, и её выдаёт то, как она перехватывает нож — сжимает его в кулаке, будто надеется, что подвернётся случай пустить его в ход как кинжал.

Помимо распашной двери, на кухне ещё четыре, и это слишком много, чтобы одинаково внимательно следить за всеми. Одна — наружная, с четырьмя стеклянными вставками в верхней половине. Одна, вероятно, в кладовую, другая — в подвал, четвёртая — либо в гостевой туалет, либо на чёрную лестницу.

— Я вас, девочки, знаю? Ну конечно знаю.

— Где он? — спрашивает Кэти.

— Это мой дом... иногда. — Старуха оглядывается, словно в замешательстве. — А иногда как будто и не мой.

— Где Зенон?

Она хмурится.

— Это ещё что за Зенон?

— Роберт Зенон.

— Какой-то мужчина?

— Мы видели, как он вошёл сюда.

— Такой vecchia donna, как я, мужчина не нужен.

— Он опасен.

— Мужики — они все опасные.

— Он убил полицейского.

Старуха никак не реагирует на это признание. Она кладёт нож. Её внезапная, приторная улыбка почти убедительна — если бы не взгляд, острый, как у гадюки.

— Девочки, вы мои девочки? У меня работаете? Чего ночью работаете?

— Не покупаюсь я на этот старческий спектакль, бабуля.

— Если вы не мои девочки с работы, значит, вы гости. Ко мне теперь не так часто гости ходят, как раньше.

— Кончай вешать лапшу. Где он?

Старуха неодобрительно цокает языком.

— Какой грязный ротик. Иисус всё слышит, юная леди.

Она отворачивается от них и, шаркая, обходит дальний край островка, бормоча что-то по-итальянски.

— Что вы делаете? — спрашивает Кэти.

— Гостей надо принимать как положено, меня так мама учила.

— Стойте на месте.

Она останавливается и делает улыбку ещё слаще.

— Домашняя sbriciolona с бокальчиком vin santo... или, может, портвейна. Ну разве не чудесно?

И снова двигается.

— Ты достань красивые десертные тарелочки, с ажурным краем, дорогуша, и не забудь нарядные салфетки. Не бумажные — бумажные гостям не годятся. Ко всем надо как к capo di capi.

Пока Либби, прижавшись спиной к стене шкафов, пытается одновременно следить за четырьмя дверями, Кэти обходит ближний край острова, чтобы перехватить старуху.

— Может, у меня ещё свежая ciambella есть. Я её с анисом делаю, не лимоном. В сладкое вино макать — самое то.

Кэти преграждает ей путь, когда та тянется к жёлтому эмалированному хлебному ящику с откидной крышкой на столешнице между двумя холодильниками Sub-Zero.

— Послушайте, я не хочу делать вам больно.

С видом искреннего недоумения старуха говорит:

— Это мой хлебный ящик. Ты что, ciambella не любишь? У меня ещё crema fritta есть — или это пудинг из чёрного винограда? — в холодильнике. Я вчера сделала, если вообще делала... а может, уже съела.

Держа AR-15 в правой руке — палец на спуске, дуло у старухи под горлом, — Кэти левой открывает крышку. В хлебнице и правда лежит выпечка, на вид очень аппетитная, — а ещё пистолет девятого калибра.

— Серьёзно? Вы хотели в нас стрелять? С пистолетом против винтовки и дробовика?

Старуха изображает недоумение.

— Стрелять в кого-то ciambella? Я ни в кого никогда не стреляла из сдобного колечка.

Кэти вынимает пистолет из хлебницы. Отступает от несостоявшейся убийцы, вне досягаемости. Выщёлкивает магазин, убирает его в карман, вытряхивает патрон из патронника и тоже убирает. В островок встроен мусорный пресс, открывающийся ножной педалью. Кэти бросает разряженный пистолет в контейнер и захлопывает пресс.

— Роберт Зенон, — говорит она. — Он наверху? В подвале? Где именно? Не заставляйте нас обыскивать комнату за комнатой.

Лицо старухи — большой ком картофельного теста, из которого не вышло приличной ньокки, или, наоборот, его слишком долго месили, и теперь оно тяжёлое, грубое, неспособное принять форму хоть сколько-то аппетитной клёцки. Её чёрные глаза — словно мерзкая примесь, попавшая в тесто от какой-то крысы. Когда она теперь говорит — уже с ясной головой и без всякой маски, — слюна разлетается ядовитым туманом и пузырится на губах, будто это и вправду может быть яд.

— Вон из моего дома, сифилитная шлюха. Мне год понадобился, чтобы того польского ублюдка-латиноса в мясорубку пустили за Нино, но я своего добилась, и даже теперь, спустя столько лет, у меня всё ещё есть доля в деле и друзья где надо.

Кэти больше не может представить ни одного варианта того, как всё должно было развернуться после того, как они вломились за Зеноном в дом. Эта мерзкая старуха непредсказуема, и тот хаос, который она вносит в и без того адскую ситуацию, с каждой секундой делает их положение опаснее.

— Послушайте, успокойтесь. У нас к вам нет претензий. Этот тип убил копа. Правда убил. Буквально несколько минут назад. Зачем прятать убийцу? Кто он вам?

— Мой внук. Мой единственный nipote. Да мне плевать, хоть сотню грёбаных копов он бы перестрелял. Надеюсь, и вас прикончит, кем бы вы там ни были.

Либби, всё так же стоя спиной к шкафам и нервно следя за пятью дверями, говорит:

— Он не просто убил полицейского. Он не тот, за кого вы его принимаете. Уже нет. Теперь он чудовище.

Старуха в бессильной ярости хватает с острова крупную сливу, швыряет в Либби и промахивается.

— Ах ты, тупая соплячка. Ты чудовище. Эта сука с тобой — чудовище. Я чудовище. Мир полон чудовищ, и кто думает, что он не чудовище, — того первым сожрут живьём.

— Кэти, ради бога, скажи ей про Молоха, пусть поймёт, — говорит Либби.

Напряжённая, ожидая от старухи нового трюка с хлебницей, Кэти не сводит с неё глаз; когда Либби произносит «Молох», Кэти замечает дёрнувшуюся мышцу, раздувшиеся ноздри, расширившиеся глаза.

— Ты знаешь. Ты знаешь про Рингрок.

— Кто ты такая, чтобы знать? — требует старуха. — На кого-то важного ты не похожа. Надо быть кем-то, чтобы про такое знать.

— Он испорчен, заражён. Ваш внук. Он не тот, кем кажется. Это случилось за последние сутки, на моём острове, на Лестнице Иакова. На данный момент это самое успешное слияние.

С перекошенным от ярости лицом — а теперь, возможно, и от настоящей растерянности — старуха прижимает ладонь ко лбу, будто проверяет жар. Пытается провести рукой по волосам, забыв, что они заколоты, — сеточка пугает её, путается в пальцах. Она с тонким вскриком срывает её, словно на миг верит, что это живое существо, цепкий захватчик- насекомое из другого мира. Бросает на пол и дважды наступает.

— Срань господня! Глянь, до чего вы меня довели. Вломились сюда, как к себе домой, и довели меня до состояния.

Она смотрит исподлобья сквозь пряди, свисающие по лицу, как змеи Горгоны.

— Да что ты можешь знать о моём мальчике, умнике моём, кто он и кто не он? Ничего ты не знаешь. Мой Бобби слишком умный, чтобы заразиться. Ты просто тупая шлюха, вот ты кто.

Она отворачивается от Кэти.

— Вот, разыгрался у меня ишиас, будь вы прокляты. Разыгрался ишиас. Господи Иисусе, сесть надо. Что ж ты просто старуху в голову не пристрелишь — и дело с концом?

То, чему Кэти научилась у Ави за эти годы, вместе с интуицией до сих пор сохраняло ей жизнь; сейчас её внутренние тревожные колокола гремят так же громко, как тогда, когда эта карга, притворно шаркая, ковыляла к хлебнице. Её хромота слишком уж театральна — перебор даже для капитана Ахава в разгар погони за белым китом, — а при этом двигается она проворно, и лицо у неё искажено не столько болью, сколько самой чёрной ненавистью. Кэти встаёт между ней и столом, преграждая дорогу, терпя сыплющиеся проклятия.

— Либби, проверь под столом и стульями. Начни с того конца, куда она шла.

— Проверить что? — спрашивает девочка.

— Ciambella, — отвечает Кэти, — sbriciolona, может, ещё пудинг из чёрного винограда.

Либби пересекает кухню, кладёт дробовик на стол, опускается на четвереньки и заползает под свисающую клеёнку.

Оказавшись лицом к лицу с Кэти, старуха говорит:

— Будь я в твоём возрасте, ты бы уже сдохла. Я бы тебе язык вырезала за то, как ты со мной разговариваешь.

Пять дверей. Одна у неё за спиной. Другая далеко справа, почти вне поля зрения. Кэти не хочет отводить глаз от старухи, которая стоит на расстоянии вытянутой руки. Эта престарелая психопатка держит руки в карманах домашнего платья, и тут не надо быть параноиком, чтобы заподозрить: в одном или в обоих карманах у неё простое оружие — пилочка, перочинный нож, лезвие, — которым она с радостью полоснёт по сонной артерии или выколет глаз.

— Он рассказал вам про Молоха, — говорит Кэти, — но вы не понимаете, что это значит.

— Я понимаю больше, чем ты поймёшь, даже если до тысячи лет доживёшь. Бобби никакого копа не стрелял. Он теперь в Рингроке всем рулит. Принёс мне большие новости, хорошие новости, хотел рассказать, как душ примет. Он на Рингроке главный, а вот ты — просто брехуха.

Либби выползает из-под стола, поднимается на ноги и показывает пистолет.

— Он был закреплён снизу на пружинной скобе.

Это кухня ведьмы. Кэти и Либби — две Гретель без Гензеля, и они всё равно могут закончить в печи.

— Проверь тот стул, — говорит Кэти.

Девочка садится на стул, к которому направлялась старуха. Обеими руками ощупывает сиденье снизу.

— Чисто.

Когда Либби встаёт, Кэти велит старухе сесть, но ведьма отказывается.

— Уже не надо. Ишиас вдруг отпустил. Мне в туалет надо — если только ты не извращенка, которой нравится смотреть, как старая бабка под себя ходит.

На втором этаже что-то падает с жёстким грохотом; удар отдаётся в перекрытиях, и в шкафах звенит стекло о стекло, словно это тонкий смех злых эльфийских тварей, тайно живущих в многочисленных укромных закутках кухни.