У кухонной раковины Кэти прислушивается к полушёпотному хору какого-то обитателя — или целой орды, — который, должно быть, зародился глубоко в горошковом гравии французского дренажа, но, кажется, подбирается ближе: теперь он идёт вспять, поднимаясь по стальной трубе.

Каким бы ни было то чрезвычайное событие, что произошло на Рингроке, осада Лестницы Иакова рано или поздно закончится. Всё разрешится. Нормальная жизнь вернётся. Кэти нужно лишь переждать, остаться в живых — и она получит свою жизнь обратно. Ей надо учиться у лиса, который по-прежнему спит в углу кухни, учиться у всех стоических животных, верить, что, несмотря на то зло, которое люди способны творить — или которому способны способствовать, — этот мир, выкованный из пустоты и с такой фантазией вылепленный до мелочей, устроен правильно и выдержит. Ей нужно сохранять спокойствие, доверять — как доверяет лис, — и прикончить к чёрту любого человека или любую штуку, что попытается её убрать.

Неизвестное присутствие в подвале, вероятно, столь же враждебно, сколь и странно. Это не серия дедушкиной «Сумеречной зоны», рассчитанная на приятный озноб для зрителей всех возрастов. Но сущность внизу пока не может до неё добраться. Как не может и Хэмптон Райс, в своём безумном блуждании по ночи. Роберт Зенон пропал. В зависимости от того, что именно изучает стальную трубу, начиная от её конца, глубоко в французском дренаже, раковина может оказаться слабым местом в её обороне.

Если она зальёт в слив топливо для фонаря и бросит следом горящую спичку, огонь не будет ни достаточно горячим, ни достаточно долгим, чтобы уничтожить — или хотя бы повредить — стальную трубу. Зато пары, собравшиеся в этом тесном проходе, почти наверняка окажутся достаточно густыми, чтобы вызвать взрыв, который может разрушить дренаж и привести к прорыву, который трудно заделать — и трудно защищать.

Она возвращает канистру с топливом в кладовую и приносит два пластиковых бутыля: в одном — средство для прочистки труб, которым она пользуется редко, во втором — Clorox. В первом два действующих вещества, которые растворяют волосы и жир — медленно, но всё же; она читает этикетку, убеждаясь, что там нет аммиака, который в сочетании с отбеливателем дал бы смертельный газ. Можно.

Когда она проворачивает внутреннюю корзинку, нарушая водонепроницаемое уплотнение, и вынимает узел из раковины, шёпот слегка прибавляет в громкости — но куда сильнее меняется в тоне, становясь заметно более зловещим, будто что-то, продвигаясь вперёд, оживилось и ободрилось. Поднимаясь прямо по трубе, голоса звучат яснее и богаче оттенками, чем тогда, когда они поднимались через пол из подвала. Она почти различает несколько слов. На миг открытый слив кажется ей широким жерлом военного оружия, но затем выглядит уже безобиднее — как мембрана в конусе стереодинамика, всего лишь устройство, чтобы донести до неё прояснившийся звук. Она наклоняется к раковине и подставляет левое ухо к сливу, напрягаясь, чтобы разобрать слова в этом шелестящем хоре.

И вдруг она понимает: в шёпоте, в конце концов, нет ничего злонамеренного; напротив, в нём есть умоляющая нотка, ласковая просьба, обращённая к ней. Более того: её ценят, даже лелеют. Она нужна — так, как не была нужна никому уже три года. Её захлёстывает ощущение цели, стремление пойти туда, где она может быть полезной, где её ждёт важная задача.

Лис встаёт на задние лапы, упирается передними в её ногу и прихватывает зубами её руку, не прокусывая кожу. Укус ровно настолько острый, чтобы встряхнуть её, но не напугать. Она смотрит ему в глаза, а он издаёт тихий тревожный звук.

Не замечая, что отошла от раковины, она уже вышла из кухни и оказалась в спальне. Она стоит у дверцы шкафа — того самого, который раньше заблокировала высоким комодом.

В одно мгновение растерянность уступает тревоге. Она вспоминает Таннера Уолша, который откликнулся на зов чего-то на Рингроке. Но он тогда лунатил. Она же поддалась, будучи в полном сознании, — возможно, потому, что то, что зовёт её, находится не на далёком острове, как тогда, когда оно тянулось к Уолшу, а прямо здесь, на Лестнице Иакова.

Лис опускается на все четыре лапы. Распушив хвост, вытянутый прямой линией за ним, он мчится из спальни — на кухню.