Лодочный сарай стоит в сотне ярдов от дома — примерно на длину поля для американского футбола. Либби бесчисленное количество раз пробегала это расстояние; иногда — раскинув руки, подражая птице в полёте. Сейчас она то сбивается с шага, то шарахается в сторону, снова и снова — как игрок, который лавирует, уходя от захватов, но колени у него ни к чёрту, — и продвигается рывками, потому что темнота больше не та темнота, которую она знала всю жизнь: теперь она чужая, как чернильно-чёрный кратер на несолнечной стороне Луны. Ветер холоднее, чем должен быть в это время года; дождь будто пощёлкивает по лицу, словно это не дождь, а ледяная крупа, — или, может быть, холод не в ночи, а в ней самой, поднимается из костного мозга. Налетая с озера, шквал трясёт дубы, и они тарахтят так, будто с их ветвей свисают, качаясь, скелеты повешенных — целые мобильные конструкции из костей; и каждый новый всплеск этого лязга — или может им быть — предупреждение об атаке, потому что в этом мире, который переделывают заново, в деревьях могут прятаться чудовища.
Она откинула капюшон ветровки, чтобы слышать любой звук, который мог бы подсказать близкую опасность. Но ночь — сплошная какофония воя ветра и всего, что швыряет и трясёт буря; а она сама шумит больше, чем хотела бы: никак не может перестать хватать ртом воздух — и от бега, и от ужаса, — ноги грохочут по земле, расплёскивают лужи. Если и прозвучит какой-нибудь верный знак — рычание, шипение, ненавидящий крик, — ей вряд ли удастся вычленить его из буйства стихии вовремя, чтобы спастись.
Сара мертва. Сара мертва. А если в каком-то смысле она ещё жива и способна осознавать, значит, она хуже чем мертва — слита с демонической сущностью, спаяна с ней ради целей, которые невозможно представить. Мертва или нет — Сары больше нет. Этот факт невыносим, нестерпим, непреложен. Франческа ушла. Роли ушёл. После семи лет на Оук-Хейвене Либби не к кому обратиться, кроме незнакомцев на материке.
Буря ещё не исчерпала молнии: она выпускает свои стрелы целыми колчанами; при каждом вспарывающем небо разряде дубы вздрагивают и подпрыгивают, по земле пляшут чужие формы — быстрые, как кошки, и ещё быстрее, — в основном тени, да, но, возможно, не одни лишь тени. Отскакивая эхом по роще, молнии заставляют Либби ждать, что её вот-вот схватят, пронзят, грубо оседлают и сожрут, — или что земля распахнётся под ногами и она провалится в логово, как у паука-ловца с крышечкой. Хоть она и держит дробовик обеими руками, в панике она забыла почти всё, чему её учили. Даже если в смертельной минуте она вспомнит, что делать, уверенности у неё нет: хватит ли оружия, чтобы остановить то, что может за ней прийти.
В ночи вырастает белый прямоугольник — словно часовня без шпиля и без витражей: лодочный сарай. Когда молния, вспыхивая, дрожит, восемь ступеней к соседнему причалу кажутся падающими одна на другую, доминошной цепочкой. На верхней ступени Либби поворачивается и смотрит назад, сквозь рощу, к дому — и с изумлением обнаруживает, что держит дробовик с пистолетной рукояткой так, как её учили; и удивляется — но не успокаивается, — что за спиной у неё нет ни одного зверя с непостоянной биологией. Порождения франческова слияния где-то там, в ночи; они в отчаянной спешке ищут, потому что времени у них мало. Дом вдалеке светится не обещанием убежища, а как святилище древнего, безжалостного бога, и леса вокруг — с привидениями.
Либби торопится по настилу: слева — лодочный сарай, справа — озеро, чёрное и такое огромное, словно океан. Только теперь она понимает, что плачет; глаза жжёт соль слёз. Ей стыдно, что она рыдает не только по Саре — и совсем мало по родителям, — но и по себе самой почти так же, как по потерянной подруге. Она понимает: даже если она выберется отсюда и переживёт эту ночь, даже если то, что на Рингроке, удастся уничтожить, то обещающее будущее, которое было её будущим, исчезло навсегда. Сейчас не время думать глубоко — ей нужно сосредоточиться на выживании, — но она не может не быть собой: она девочка, которая всегда думает. Ей уже ясно: в значительной степени её будет определять тот факт, что её мать и отец были учёными, стоявшими во главе этого проекта, среди тех, чья гордыня едва не уничтожила мир — если только ещё не слишком поздно его спасти. Человеческая натура такова, что, глядя на ребёнка, видят грехи родителей — если действия родителей привели к чудовищным страданиям и массовой смерти.
Лодочный сарай они никогда не запирают. Уверенная, что все порождения, родившиеся из распада франческова слияния, остались позади, Либби переступает порог, тянет дверь на себя, закрывает и на ощупь ищет выключатель на стене. Из конусных плафонов, свисающих на цепях с потолка, падают круги света. И только когда из темноты проступает каютный катер, Либби понимает, что не сможет запустить стационарный двигатель. Ключ был в кармане пальто Сары.