Из комнаты Сары самый прямой путь к лодочному сараю — вниз по служебной лестнице на кухню и через заднюю дверь. У них есть двенадцатифутовая прогулочная лодка с подвесным мотором, но куда более крупное судно, на котором Франческа сегодня пришла с Рингрока в Оук-Хейвен, лучше подходит для пути на материк в штормовую ночь.

Ровный натиск ветра и дробь дождя складываются в белый шум, который из-за своей постоянности почти не отмечается сознанием Либби, и потому кажется, будто в доме воцарилась тишина. Несмотря на эмоциональную отгорожённость родителей и даже после того, как Либби узнала, что за работа ведётся на Рингроке, этот дом оставался тёплым и гостеприимным убежищем — благодаря пропорциям, элегантности и прекрасным деталям. Сейчас же с ним что-то случилось: сама геометрия строения словно искривилась и сжалась под силой зловещего присутствия, которое теперь крадётся по нему и содрогается в нём. Верхний коридор кажется уже, чем был, потолок — ниже; двери комнат будто набухли напряжением, словно вот-вот распахнутся, как крышки коробочек с выскакивающим чёртиком. Эта кажущаяся тишина — вовсе не тишина, а ожидание близкого громкого и смертельного взрыва насилия.

На площадке у верхней ступени чёрной лестницы Сара ведёт их вперёд — но лишь на три ступени вниз: из кухни, внизу, раздаётся шум, громкий лязг. Там, внизу, что-то ждёт.

Сара разворачивается и пропускает Либби вперёд, отступая обратно на второй этаж. Показав AR-15, она жестом указывает в дальний конец коридора. Придётся спускаться по главной лестнице и выходить через парадную дверь. Они бесшумно идут по ковровой дорожке: половицы не издают ни одного протеста, хотя, когда Либби слишком прижимает руки к бокам, рукава её ветровки тихо посвистывают о ткань.

Главная лестница открыта — один марш плавно спускается в прихожую. Люстра ниспадает в неблестящей тьме грушевидных хрустальных подвесок. Тенистую прихожую внизу едва освещает бледный свет, сочащийся из одной из двух дверей в гостиную. Когда они уже собираются начать спуск, эта открытая дверь сама собой наполовину прикрывается. Это хорошо построенный дом: здесь двери не двигаются от сквозняков.

Что бы ни таилось в гостиной, за дверью, это, скорее всего, не то же самое, что шумело на кухне. Порождение почти наверняка уже началось — а может, и завершилось. Невозможно знать, сколько их ползает по комнатам внизу: три или шесть; каждой нужно успешное слияние с чем-то, что не относится к её собственному виду. Они ищут с неотложной жадностью, потому что их окно конъюгации очень коротко; это отчаянные сущности нужды и ярости.

Сара оттаскивает Либби от лестницы и ведёт её в первую комнату по восточной стороне коридора — в хозяйские апартаменты. Закрывает за ними дверь, включает защёлку.

Одежда, в которой Франческа вернулась домой, разбросана по кровати и полу. Похоже, некоторые вещи она буквально разодрала на себе. Она понимала, что заражена — или это вторжение, завоевание? — что уже больше не человек, что в ней укрылась сущность, которая быстро переделывала и её, и себя, превращая обе в гибридное существо. Она разделась не затем, чтобы принять душ, а чтобы освободиться от стеснения одежды, которая могла бы помешать грядущей физической трансформации — такой, что рядом с ней все легенды об оборотнях и прочих меняющих облик казались бы обыденными.

— Окно, — шепчет Сара. — Во двор, к лодочному сараю.

Три окна, все — с двумя подвижными рамами, дают выход на крышу веранды. Лодочный сарай на востоке, и они пробуют восточное окно, но нижняя рама либо перекосилась, либо закрашена так, что намертво приросла, — Саре не сдвинуть.

У первого окна на южной стене поворотный фиксатор разъеден коррозией, но всё же поддаётся по чуть-чуть, с шершавым скрежетом: корка ржавчины трескается.

Словно настигнутая предчувствием близкой смерти, Сара признаётся, пока крутит фиксатор и пытается поднять упрямую нижнюю раму. Она говорит, кем была раньше, почему виновата, и как правительство будет пытаться сдержать Молоха, когда — неохотно — примет, что угроза уже не ограничена островом Рингрок, — всё это меньше чем в пятидесяти словах, выпаленных в состоянии испуганного ожидания.

Сжимая дробовик, Либби ныряет под поднятую раму, переносит через подоконник сначала одну ногу, потом другую и выбирается на крышу веранды, опоясывающей дом с трёх сторон, — в хлещущую мокроту шторма. Она делает два шага и оборачивается, уверенная, что Сара уже карабкается из окна, — и именно в этот миг тварь вышибает дверь спальни, рывком пересекает комнату и взбирается женщине на спину. Сара рефлекторно выпускает четыре выстрела из AR-15, но её схватывают так быстро, что она не успевает повернуться к нападающему лицом и даже опустить винтовку. Пули долбят потолок, вырывая целые плевки разбитой штукатурки.

Сара роняет винтовку — или её вырывают из рук, — и её швыряет вперёд: лицо прижато к стеклу поднятой рамы, глаза распахнуты в ошеломлении, рот открыт в беззвучном крике. Тварь, оседлавшая её, — примерно пяти футов ростом, сотня фунтов бледных мускулистых колец, которые, кажется, извиваются в жирных узлах; и всё же у неё четыре клешнеподобные ноги, которыми она яростно вцепляется Саре в спину. Пальто и прочая одежда рвутся на ней, как папиросная бумага. Нападающий давит сверху, словно совершая толчки в половом акте, — существо столь странное, что никакими словами не передать всего ужаса. Как демон во сне, оно будто непрестанно меняется: в его генах закодирован миллион видов, и оно может призвать себя в любой облик, какой пожелает. Самое страшное в нём — уродливо деформированная голова; это человеческая голова, в которой кости стали мягкими, как воск, и всё же лицо, при всей его страшной искажённости, остаётся узнаваемым — лицом Франчески. Глаза у неё кислотно-жёлтые, а черты выкручены в выражение такой ярости, что она далеко превосходит любые чувства, которые Франческа могла испытывать, пока была лишь своей бесстрастной прежней собой. Это чудовище, порождённое — вместе с другими — слиянием Молоха и Франчески, теперь, кажется, не просто ездит верхом на Саре, но и соединяется с ней, будто перекраивая её плоть так же легко, как и свою собственную; и Сара кричит в стекло. На миг крик человеческий — но затем становится двумя голосами, свитыми в нечестивый визг, одновременно криком ужаса и восторга, отчаяния и торжества.

Ужас разворачивает Либби от окна и гонит её через крышу веранды, вокруг угла дома — с южной стороны на восточную, туда, где вдали стоит лодочный сарай. Вода, стекая по скату в жёлоб, тащит её, ноги скользят по мокрому сланцу; она почти падает, почти срывается в пустоту. Она удерживает равновесие. Держа дробовик обеими руками над головой, она останавливается и напрягает ноги. Прыгает и приземляется — ступни расставлены так точно, как при сходе с брусьев на гимнастических соревнованиях.

Позади неё в ночи пронзительно визжит нечеловеческая двухголосая стридуляция. Долгая молния женит небо с землёй; тучи кипят белым огнём, и бледный свет вздувается над мокрой травой. Душа у неё дрожит, а тело судорогой несёт её к лодочному сараю.