Мяса с картошкой Кэти достаточно. Она слишком взбудоражена, чтобы тратить время на то, чтобы завернуть начинку в крепы и фламбировать их. Она моет посуду вручную и убирает её на место.

Второй бокал каберне-совиньона не защитит её от того, кто может бродить этой ночью по Лестнице Иакова, но и не настолько силён, чтобы затуманить ей разум и ухудшить положение.

После долгой тишины тот низкий звук, что она слышала раньше, возвращается снова — протяжный гул, едва различимый. Если это далёкий гром, то буря собирается так медленно, что, может быть, и вовсе не разродится дождём.

Пока она доливает бокал, лис просыпается, зевает и, наклонив голову, изучает её. Лёгкость, с которой он приспособился делить это пространство с человеком, заставляет Кэти задуматься: а не приручал ли когда-то Таннер Уолш этого зверя. Лисы живут двенадцать лет, а то и дольше; этот мог быть на Лестнице Иакова ещё тогда, когда здесь жил писатель.

Майкл Дж. поднимается на лапы и проходит по кухне к столу, обнюхивая пол.

— Если я что-то уронила, — говорит Кэти, — это тебе.

Он пробирается под столом, между стульями, а потом — к шкафчикам под раковиной, держа нос в дюйме от дубового пола, в своём нюх-сафари и, похоже, совершенно не замечая её.

Она уносит бокал вина в кабинет и останавливается перед незаконченной картиной.

Её предположение, что работу можно успешно завершить лишь добавив призрачные фигуры в окнах и в лужах дождевой воды, стало убеждённостью. Двое мужчин в медицинских масках и солнечных очках. Смутный намёк на Dodge. Каждое отражение должно быть искажено углом, под которым оно легло, и обычными причудами света — так, чтобы правда проступала лишь при долгом разглядывании. А ещё лучше — Лупо и Паркер будут показаны не как искажённые версии их настоящей внешности, в качестве комментария к состоянию их душ, а изображены каким-то символическим образом, который пока от неё ускользает.

Впервые она понимает: она давно знала это решение проблемы данной картины — и не хотела признавать. Возможно, у неё не хватит таланта, чтобы справиться, и это будет мучительно обескураживающей неудачей. А если она сумеет справиться, то свернёт за поворот — перейдёт из одной фазы жизни в другую, увеличив расстояние между собой и теми, кого потеряла. Сейчас воспоминания о семье согревают её. А на большей дистанции — какой холод может ждать впереди?

Она одержимо писала эту сцену восемнадцать раз. Семнадцать уничтожила. Два года она не писала больше ничего.

Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе.

Это и есть Обещание, которое она дала: жить ради них. Но она делала немногим больше, чем выживала.

Для неё — особенно теперь, когда у неё никого не осталось, — жить значит писать удачно: не только этот единственный роковой холст, но и всё искусство, что теснится у неё в голове.

Страх, посетивший её в этот странный день, встряхнул её и заставил увидеть другой страх, который мешал ей, — страх двигаться дальше, не дающий исполнить Обещание.

Майкл Дж. входит в мастерскую, всё ещё ведя след того запаха, что его заворожил.

Звук, который прежде казался далёким громом, раздаётся в третий раз. Теперь Кэти понимает: это не грозный рёв, ослабленный расстоянием. Это звук куда более близкий, тонкий и рядом — либо сразу за стенами дома, либо из источника в этих комнатах.