Странность, взращённая недавними событиями, и дальше делает эти леса загадочными — хотя раньше они были ей знакомы, как комнаты её маленького дома. Некоторые тени будто движутся сами по себе, не завися ни от чего, что их отбрасывает; местами дневной свет, преломляясь в ветвях, изгибается так, что это противоречит спектральной физике реального мира и делает мгновение похожим на сон. По крайней мере, так кажется.

Единственное, что успокаивает Кэти, — птичий хор: он везде, как и должен быть. Сладкие, высокие, чистые ноты жёлтых певунов. Немузыкальное жужжание и зид-зид-зид северных парул. Краснохвостки, водяные певуны, алые танагры, розовогрудые дубоносы, темноглазые юнко — она знает их названия, изучает их всех и узнаёт их разные голоса.

Возможно, потому что в лодке было трое мужчин и потому что лодки в классических картинах часто появляются как символы судьбы, ей невольно приходят в голову ещё три имени. Лупо. Хамал. Паркер. Те трое мужчин, три орудия демонической судьбы, которые украли у неё прежнюю жизнь — и которую ей уже никогда не вернуть.

Пока она идёт по следу среди деревьев, эти лица снова и снова проходят у неё перед глазами. После того кошмара она одержимо разглядывала фотографии Лупо, Хамала и Паркера. Каждая мельчайшая черта их лиц навеки выжжена в её памяти — словно она написала их портреты в своей фирменной манере.

Какое-то время она фантазировала: следить за ними по одному, ждать удобного мгновения и пристрелить насмерть. Это был единственный период в её жизни, когда ею полностью владела ярость. В те тёмные недели она окончательно поняла: там, где справедливости не существует, гнев не способен её сотворить. Трагедию, за которую она хотела отомстить, увенчала другая трагедия — и после неё ей уже нужна была не месть, а только убежище.

Тропа теперь спускается, выходит к берегу и огибает северо-восточный угол Лестницы Иакова — к бухточке, где лодка стояла на песке, когда она приходила сюда в прошлый раз.

Её нет. Песок глубоко изрезан там, где они волокли судёнышко обратно в воду.

Эта находка немного успокаивает её, но облегчение не полное. Стреляли. Скорее всего, пролилась кровь. Много ли она сможет выяснить по тем уликам, что остались после столкновения, — неизвестно. Но это её остров, и какие бы факты она ни сумела выудить, осмотрев грот — где, возможно, началось насилие, — они могут оказаться необходимыми, чтобы вернуть ей душевный покой.

Она поднимается по двадцати четырём ступеням к кирпичной дорожке, которая пересекает участок редкой, жухлой травы и ведёт вниз — к искусно оформленному входу в грот. Пройдя по тропе всего две ступени, она останавливается.

Сегодня — как никогда — это место напоминает Кэти мавзолей. Причудливые узоры кирпичной кладки на стене выглядят как завитки рун или иероглифов, которые любому, кто хочет войти, стоило бы сперва расшифровать. Тьма в открытом преддверии и дальше кажется такой плотной, будто у неё есть вещество, — будто даже Tac Light её не пробьёт. Арочный вход похож на проход в средневековый замок, где в любой миг может с грохотом рухнуть подъёмная решётка, отрезая путь — внутрь или наружу.

Она знает: никакой решётки там нет, Tac Light рассечёт темноту, а кладка доброго Джо Смита — всего лишь проявление его творческой жилки. Зловещее впечатление, которое производит грот, — просто следствие встречи с Зеноном и Райсом.

А может, это предвестие, дурное предчувствие. Она не из тех, кто верит в предзнаменования, приметы, сверхъестественные знаки. Но в интуицию она верит. Возможно, именно интуицию она и чувствует сейчас — сильнее, чем когда-либо.

Она не робкого десятка. И уж точно не трусиха. Она уже потеряла всё, потеряла больше, чем жизнь. Если за ней придёт Смерть, это будет похоже на вторую смерть — а значит, и бояться меньше. Но легко она не умрёт, не тогда, когда ей ещё нужно сдержать Обещание.

Смущённая собственной тревогой, она отступает к верхней площадке двадцати четырёх ступеней и замирает там.

Внизу ждёт пляж. Там, где суша встречается с водой, рельеф становится резким. Берег не уходит в озеро плавным уклоном. В десяти футах от уреза дно обрывается до глубины сорока-пятидесяти футов, а чуть дальше становится ещё глубже.

Будь она здесь часом позже, когда утреннее солнце поднимется к полуденному зениту, озеро стало бы зеркалом — и она не увидела бы того, что видит сейчас. Не завези сюда десятилетия назад зебровых мидий, вода была бы замутнена водорослями. С этой высоты кристально прозрачная толща воды открывает то, чего она не могла бы разглядеть с пляжа. Затонувшая лодка. Та самая гоночная лодка с подвесным мотором, на которой прибыли агенты ISA. Она видит судно отчётливо, от носа до кормы — поперечную банку, двигатель.

Должно быть, они либо прорубили дыру в днище, прежде чем столкнуть лодку на воду, либо утяжелили её камнями.

Трое мужчин, которых она видела — как лодка, тарахтя мотором, прошла мимо Оук-Хейвена к материку, — были не теми, кем она их сочла. Они вышли не с Лестницы Иакова, а с более северных островов архипелага.

Роберт Зенон и Хэмптон Райс всё ещё на её острове. И пока что они не хотят, чтобы она об этом знала.