Кэти живёт на острове одна. Она живёт меньше для себя, чем для мёртвых.

Это всего лишь очередной апрельский день, вторник, отмеченный изоляцией и с трудом добытой безмятежностью — пока он не перестаёт быть таким.

Построенный в 1940-х, её небольшой дом — крепкое каменное строение. Помимо ванной, в нём есть кухня, спальня, гостиная, оружейная и подвал.

Дом стоит на пригорке, окружённый со всех четырёх сторон двором, а за двором — лесом с трёх сторон. Входная дверь смотрит на склон, ведущий к галечному берегу, пирсу, эллингу и открытой воде.

Её владения — тихое убежище. Она не слышала человеческого голоса, кроме собственного, уже несколько месяцев и редко говорит вслух.

Не имея ни телевизора, ни радио, ни интернета, она держит про запас семь CD-проигрывателей с шестидисковыми магазинами — такие больше не выпускают. Несколько часов в день у неё есть музыка, всегда классическая — Моцарт, Бетховен, Брамс, Шопен, Гайдн, Лист.

Поп-музыка и американские стандарты ей не интересны. Как бы ни был красив голос, слова слишком мучительно напоминают обо всём, что она потеряла, и обо всём, от чего отказалась.

Найдя мир в изоляции, она не станет рисковать им.

В склон врезана лестница из бетона с окрашенными железными перилами; она ведёт к берегу. Когда Кэти спускается, у нижней ступени её ждёт пёстрый скальный голубь, устроившийся на опорном столбике перил.

Птица словно всегда знает, когда она будет идти вдоль берега или спустится из дома по другой надобности. Она не боится Кэти, не взмывает при её приближении, а кажется лишь любопытной.

Кэти иногда думает: не выветрился ли с неё так сильно запах цивилизации, что островные существа теперь считают её одной из своих, а не чужачкой и не хищником.

Скоро более тысячи больших голубых цапель перелетят в гнездовую колонию на другом острове далеко к северу от убежища Кэти. Когда выведение птенцов закончится, одна из них время от времени будет бродить по мелководью у этого берега в поисках корма, как прекрасная наследница юрской эпохи.

В эллинге пришвартован двадцатифутовый каютный катер с двигателем инборд-аутборд, управляемым из рубки; у него есть и дальность хода, и скорость. Кэти выходит на нём в море два-три раза в месяц, совершая прогулку в никуда и обратно.

По мере надобности — только по мере надобности — она выбирается на материк, чтобы обслужить катер в ближайшей марине. В город она не ездила уже пять месяцев, с тех пор как была у стоматолога.

Там же она держит в арендованном гараже Range Rover. Она платит местному, чтобы тот дважды в месяц заводил и прогонял машину и держал её наготове. Ей некуда на свете ехать, но опыт научил: к любым непредвиденным обстоятельствам лучше быть готовой.

Даже на островах на этой отдалённой оконечности архипелага теперь есть сотовая связь. Кэти редко кому-то звонит. Текстовые сообщения она отправляет только в «Хокенберри Марин Сервисиз».

«Хокенберри» дважды в месяц привозит продукты, баллоны с пропаном и прочие товары. Они с готовностью поднимут любые вещи по ступеням к дому, но Кэти всегда отказывается — как и сегодня.

Ей всего тридцать шесть, и она в превосходной физической форме. Ей не нужна помощь. К тому же она дала «Хокенберри» ключ от эллинга и предпочитает ни с кем не взаимодействовать.

Эллинг сложен из того же камня, что и дом. С сухопутной стороны в отдельном, хорошо звукоизолированном помещении стоит работающий на пропане генератор, который даёт электричество дому и насосу, качающему воду из колодца.

Каютный катер закреплён в нижней, передней камере: привязан к уткам в плавучем доке и притянут к резиновым кранцам. Он покачивается почти незаметно, когда под большой подъёмной дверью проходит слабое течение.

От места стоянки наверх, к складскому уровню на высоте пирса, ведёт трап. Здесь, среди прочего, стоит холодильник, куда доставщики кладут скоропорт. Прочные картонные коробки с остальным товаром стоят рядом.

Когда нужен пропан, баллоны оставляют в генераторной — там же оставляют и трёхгаллонные канистры топлива для катера.

Теперь Кэти стягивает коробки с продуктами ремнём на тележку с большими колёсами, рассчитанными на лёгкий подъём по ступеням, и тянет её к дому. Чтобы перенести весь заказ, нужно сделать два рейса.

Вернув тележку на верхний уровень эллинга и закрыв дверь, Кэти стоит на конце пирса и в последние девяносто минут дневного света оглядывает свой мир.

Небо в основном синее, но по нему случайно раскинулась филигрань белых облаков — как длинная кружевная лента, распускающаяся на нитки. Когда солнце уйдёт ещё немного к западу, эти завитки и арабески в косом свете станут золотыми.

Десятилетия назад вода была мутной. Появление дрейссен, питающихся водорослями, улучшило прозрачность. Каменистое дно и некоторые затонувшие суда видны на глубине до восьмидесяти футов и более.

Здесь, на самом конце архипелага, глядя на юг-юго-запад, она видит всего два других острова. Когда Кэти купила эту землю — более чем полмили в длину и чуть меньше полумили в ширину, — её удалённость подходила и её настроению, и её банковскому счёту.

В 1946 году, когда сюда переехал первый житель — молодой ветеран Второй мировой войны, — у острова не было названия, и он не дал ему имени. Второй владелец, Таннер Уолш — поэт, романист и мистик, — назвал остров Лестницей Иакова, по отсылке к ветхозаветному пророку, утверждавшему, что видел дорогу на Небеса.

В первую неделю после переезда, охваченная горечью и злостью, Кэти думала о новом доме как об Острове Нижней Ступени. Тогда подъём к Небесам казался невозможным — длинным и мучительным, а благодать навсегда недосягаемой.

Меньший из двух ближайших островов, Оук-Хейвен, лежит в полумиле к востоку, ближе к материку. Он втрое меньше её пристанища; на нём стоит большой, крытый дранкой дом в стиле Кейп-Код с очаровательной белой верандой.

Кэти не знает, как зовут тех, кто там живёт, и знать не желает.

Другая помеха в бескрайней водной глади вырастает в двух милях к югу-юго-западу от места, где стоит Кэти. Этот остров в четыре раза длиннее её владений и, возможно, вдвое шире.

Между материком и тем последним, самым уединённым островом курсируют катера и вертолёты — иногда и крупные, двухмоторные модели; в одни дни чаще, в другие реже. Каменный мол там длинный и внушительный, с глубоководной гаванью; в нескольких своих выходах Кэти видела, как на пирсе кипит работа и разгружают суда.

В центре острова находится какой-то объект, но построек от берега не разглядеть. Плотный сосновый лес кольцом охватывает остров — игольчатые палисады, отгораживающие его от любопытных глаз.

Остров называется Рингрок — по имени исполинского столба, природного образования, на котором он стоит. Даже доставщики из «Хокенберри» о Рингроке ничего больше не знают и никогда туда не ездят.

Если бы на вертолётах была эмблема того или иного ведомства, это стало бы доказательством, что Рингрок — военная база. Однако кроме регистрационных номеров на хвостовой части фюзеляжа и коротких номеров на кожухе двигателя, ни на одном из аппаратов никогда нет никаких обозначений. Так же и на катерах, которые туда заходят.

В ту неделю, когда Кэти впервые осматривала Лестницу Иакова и делала предложение о покупке, дальний Рингрок переживал относительно тихий период. Он её не беспокоил.

Риэлтор, Ганнер Линдблом, намекнул, что Рингрок — исследовательская станция Агентства по охране окружающей среды.

Это казалось безобидным.

Но оказалось всего лишь слухом.

Возможно, кто-то из жителей сотен островов к северо-востоку от её владений или люди в прибрежных посёлках знают, что за объект занимает последний остров цепи. Однако Кэти никогда не общается с соседями по островам, редко — с материковыми, а когда всё же взаимодействует с последними, она не сплетничает.

Если она начнёт задавать вопросы другим, они наверняка начнут задавать вопросы ей. Рассказывая о своём прошлом, она режет себя острыми воспоминаниями; наконец перестав кровоточить, она твёрдо решила не вскрывать раны снова.

Она надеется, что та загадочная земля — всего лишь место отдыха для корпоративных шишек или служит какой-то иной цели частного предприятия. Люди, движимые стремлением к прибыли, её не пугают. За редким исключением их конечное намерение — разбогатеть, обслуживая клиентов, а не давя их.

Если же объект находится под эгидой EPA, CDC, АНБ, ЦРУ или какой-нибудь федеральной подпольной спецконторы без названия, всё куда проблематичнее.

Кэти с подозрением относится к власти. Она не доверяет тем, кто предпочитает власть деньгам, или тем, кто ищет деньги не трудом, а применением своей власти.

Она не выживальщица, но намерена выжить. Она не преппер, хотя делает приготовления.

Она не верит, что живёт в Конце времён, хотя порой и задаётся вопросом.

Изоляция — стена против страха и отчаяния. Только природа, тишина и время на размышления могут исцелить её. Если её вообще можно исцелить.

После двадцати шести месяцев на Лестнице Иакова её страх в основном ушёл, а отчаяние постепенно смягчилось и стало устоявшейся печалью. Она не счастлива и не несчастна; ей приятно осознавать свою стойкость.

Теперь, отвернувшись от воды и собираясь подняться в дом — выпить бокал вина, готовя ужин, — Кэти вздрагивает от внезапной вспышки активности на Рингроке. Она резко поворачивается к шуму и щурится, глядя в косые лучи позднего послеполуденного солнца.

Словно детали изящных швейцарских часов, когда те отбивают час, из центра острова внезапно поднимаются два вертолёта — первый, рассчитанный на пилота и пассажира, другой, возможно, четырёхместный, — и одновременно от мола отходит флотилия гоночных катеров из стеклопластика. Они обтекаемые, низко сидят в воде; Кэти кажется, их шесть. Визг турбинных двигателей, жёсткий треск рубящих воздух винтов и рык подвесных моторов шлёпают по воде, как камешки, пущенные по глади.

Один вертолёт берёт курс на юг, другой — на север. Похоже, они ищут что-то на Рингроке, прочёсывая остров — то справа налево, то слева направо. Солнечный свет скользит, как расплавленное золото, по стеклянной кабине того, что летит в эту сторону. Два гоночных катера идут вдоль берега на северо-восток, ещё два мчатся на юго-запад, а оставшаяся пара мечется туда-сюда вдоль мола — патруль по периметру.

Рингрок — не тюрьма. О существовании пенитенциарного учреждения знали бы и Ганнер Линдблом, и другие местные — как о важном работодателе и как о поводе для тревоги.

Скорее всего, Кэти наблюдает не побег, а проникновение. Если объект — операция с высоким уровнем безопасности, охрана так и реагирует, когда прорвана электронная ограда.

Что бы там ни происходило, Кэти это не касается. Она скрывается от общества чужих людей и слишком хорошо понимает, как опасно привлекать к себе внимание, проявляя интерес к чужим делам.

У неё не осталось семьи во внешнем мире. Все умерли.

Страховые выплаты и продажа двух домов стали существенным подспорьем, позволившим ей купить этот дальний и малоценный остров. Денег ещё хватит, чтобы содержать себя дольше, чем она рассчитывает прожить.

Пока искатели на Рингроке своим бешеным движением гремят по дню, Кэти уходит с пирса.

Скальный голубь оставил пост у подножия лестницы.

Поднимаясь, Кэти видит ворона на колпаке дымохода. Птица смотрит на восток, словно часовой, которому поручено встречать ночь, что там, за горизонтом, ползёт вверх по вращающемуся миру.