Кэти моет тарелку и столовые приборы после ужина, убирает их на место.

Насекомоподобный хор дронов теперь едва слышен, но всё равно тревожит — как далёкий звук, который спящий мог бы принять за обычный звон в ушах, хотя на самом деле это предупреждение: сон перетекает в кошмар.

Кладовая открыта. Её взгляд цепляется за календарь, прикреплённый к внутренней стороне двери. Пасха уже прошла. Песах закончился. Клеточки с датами обещают спокойные недели — без событий более заметных, чем полнолуние через два дня.

Она больше не доверяет этому безобидному прогнозу. На острове она прожила два месяца, прежде чем поверила, что, возможно, недосягаема для зла. Два года она чувствовала себя в безопасности. Сегодняшние события поколебали это чувство — и она закрывает дверь кладовой.

Эти происшествия взболтали давний, осевший ил её страха. Хуже того — они зудят, не дают покоя. Она всегда старается избегать гнева: он ведёт отдельных людей к саморазрушению, а целые нации — к гибели.

Она думает воспользоваться телефоном не только для того, чтобы писать сообщения с заказами в «Хокенберри Марин Сервисиз». Можно позвонить шерифу округа или в озёрный патруль. Не чтобы жаловаться. Она не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Она могла бы, в тоне обеспокоенного гражданина, поинтересоваться: не означает ли вся эта суматоха на Рингроке — взрывы и небо, полное дронов, — что там кто-то пострадал. Возможно, она узнает что-нибудь, что успокоит её и позволит проспать ночь.

Нет. Третий бокал вина, который она позволяет себе редко, будет менее рискованным и более действенным, чем телефонный звонок.

Наливая себе каберне-совиньон, она вспоминает записи Таннера Уолша. То, что она услышала на одной из них давным-давно, вдруг кажется уместным.

Поссорившись почти со всеми родственниками, Уолш завещал всё своё состояние сомнительной благотворительной организации, которая обеспечивает юридическую защиту малоимущим, считающимся несправедливо обвинёнными в жестоком обращении с пожилыми. Ненависть к собственным родителям, звучащая в его записях, была такова, что он, возможно, мечтал, чтобы они прожили достаточно долго и стали от него зависеть, — тогда у него появилась бы возможность издеваться над ними. Его сочувствие в таких делах, вероятно, распространялось бы даже на тех, кого обвиняли в том, что они решали семейные споры по модели Лиззи Борден.

Директоров фонда интересовали банковские счета благодетеля, а также деньги от продажи острова и лодки Уолша. Они не горели желанием отправлять кого-то разбирать его одежду и прочие личные вещи. Среди этих вещей были сто шесть часовых аудиокассет, на которые он записывал всё — от наблюдений за экологией острова до размышлений о реинкарнации, полтергейстах, астральной проекции и самовозгорании людей.

В первые недели здесь Кэти прослушала несколько записей, но интерес быстро угас. Уолш был доверчив, как ребёнок, — только без очарования невинности. Упрямо самоуверенный. Тщеславный. Он плохая компания — даже если его можно заставить замолчать одним щелчком выключателя.

Она не выбросила эти записи потому, что, при всей его нелепости, её трогает уязвимость, скрытая под напыщенностью. Он был не менее человеком, чем она сама. Выкинуть более ста часов его рассуждений о собственных убеждениях и смысле его жизни… нет, это слишком похоже на то, чтобы выбросить саму его жизнь. Она слишком остро чувствует, как мало некоторые люди в наши дни ценят чужие жизни.

Микрокассеты лежат в четырёх обувных коробках на верхней полке шкафа в коридоре. Она приносит их на кухонный стол.

Уолш подписал каждую кассету по теме. Он разложил их по четырём категориям, каждая — в своей коробке: «МОЯ ЖИЗНЬ ДО ЛЕСТНИЦЫ ИАКОВА», «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ», «ЛИТЕРАТУРА» и «ПАРАНОРМАЛЬНОЕ».

Среди прочего Таннер Уолш был романистом — и на редкость удачливым. Его первая книга, «Орхидеи зимой», стала первой рекомендацией распиаренного книжного клуба одной телеведущей ток-шоу. Три миллиона экземпляров в твёрдом переплёте разлетелись с полок. Права на экранизацию ушли на лихорадочном аукционе. Книгу перевели на сорок языков. Говорили, что «Орхидеи» принесли ему больше двадцати миллионов долларов.

Два года он вращался среди литераторов и голливудской верхушки, выходил на сцены рассуждать обо всём — от постмодернистской поэзии до политики, — и плавал по блестящим вечеринкам здесь и в Европе. Затем он купил остров, объявив, что на год посвятит себя исключительно искусству.

Первая кассета в коробке с пометкой «ЛИТЕРАТУРА» — это Уолш, один в этой самой кухне, говорящий с потомками о Великом американском романе, который вот-вот хлынет из него потоком. Это единственная запись из этой категории, которую Кэти хватило сил прослушать — что она и сделала, с мрачным любопытством, — от начала до конца.

Его второй роман провёл одну неделю в списке бестселлеров, разошёлся тиражом сорок тысяч и получил плохие рецензии. Третий в список не попал, продался в количестве пятнадцати тысяч экземпляров и был растерзан критикой. Четвёртому роману так и не удалось найти издателя.

Остров, купленный как убежище художника, со временем стал его убежищем от насмешек и унижений. После плачевного приёма третьей книги он почти перестал выезжать отсюда.

Та запись, которую помнит Кэти, лежит в коробке с пометкой «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ». Она перебирает кассеты, читает ярлычки и останавливается на той, что называется «НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ОЗЕРОМ».

Микродиктофон лежит в той же коробке, только без батареек. Она приносит с кухни пару AA, и обновлённое устройство оказывается вполне исправным.

Она слушает, как Уолш описывает лодку, прошедшую мимо острова Оук-Хейвен; он язвительно отзывается о навигационных навыках рулевого. Она перематывает вперёд, слушает, отматывает назад, слышит псевдопоэтический пассаж о том, как утренний свет играет на воде озера, снова проматывает — вперёд, ещё вперёд, — слушает, затем отматывает назад, ищет, пока не находит то, что помнит.

Голос Уолша звучит менее напыщенно, чем иногда. В нём даже слышится призрачная нота человека, который начинает понимать несостоятельность своего давнего взгляда на мир.

— Интересно, не сделала ли Лестница Иакова из меня мистика. Реинкарнация, билокация, одержимость — я вижу в этом всём некоторую ценность и уместность. Причина, должно быть, в изоляции. Пусть она и предпочтительнее порочной культуры нью-йоркского литературного болота, это всё же изоляция, и разум стремится заполнить пустоту, обдумывая то, что прежде казалось экстравагантным. И как странно жить, окружённым водой, словно окружённым потопом несправедливости, который утопил мои надежды и амбиции. Прошлой ночью мне приснился сон — не похожий ни на какой другой в моей жизни. Такой живой. Такой властный. До глубины тревожный. Мне снилось, что я хожу во сне. Я прошёл через эту крепкую дубовую дверь так, словно был призраком, и оказался на причале, глядя на Рингрок. Обычные мягкие огни, что светятся там по ночам, были погашены. Дальний остров выглядел заброшенным. Нет, хуже. Во сне мне показалось, что я в подземном мире, что вода передо мной — река Стикс и что скоро явится Харон, перевозчик, чтобы переправить меня в страну вечной тьмы. И всё же мне не было страшно. Что-то звало меня, звало успокаивающе, но не словами. Как это описать? Я чувствовал, что меня хотят — но не так, как хочет нас Смерть со своей окровавленной косой и костлявой ухмылкой. Нет, я чувствовал, что я нужен. Даже больше, чем нужен, — что меня берегут. Во сне я шагнул с причала — и обнаружил, что стою на воде. Я пошёл к Рингроку, словно сам Иисус Христос. Я чувствовал прохладную воду под босыми ступнями: как она мягко колышется — и всё же держит меня. Внутри нарастала дрожащая радость, шаг за шагом, но вместе с ней пришёл и тихий страх, и я сказал вслух: «Там — земля мёртвых. Я ещё не готов умереть». И тогда я понял — опять-таки без слов, — что на Рингроке есть кто-то, кого считают мёртвым, но кто не мёртв, и что если я пройду две мили по воде, до самого острова, у меня найдётся что-то, чем я смогу помочь ему, что-то, что придаст моей жизни больше смысла, чем когда-либо прежде. Я пошёл быстрее по воде — так взволнован, радость росла — пока не вспомнил, как был мальчишкой, всего пяти лет, и как отец пытался научить меня плавать, бросая меня с берега в пруд, очень глубокий пруд. Я вспомнил, как он заходил в воду, вытаскивал меня, когда я почти тонул, а потом снова бросал — и снова, и снова. Мой сон о Рингроке превратился в кошмар о пруде и моём отце. Я проснулся в ужасе, колотясь в простынях, словно постель была руками моего отца — этого ненавистного грёбаного ублюдка.

Уолш разошёлся, почти задыхался. Теперь он на мгновение собрался, прежде чем продолжить.

— Сегодня утром я не мог найти свои тапочки. Как странно — не найти тапочки рядом с кроватью, где они каждое утро. Я не мог вспомнить, где их оставил. Одевшись, я заварил крепкий ямайский бленд и наполнил свою любимую большую кружку-штейн, которая держит тепло так же хорошо, как и холод пива. Я собирался спуститься к воде и посидеть в кресле на причале, чтобы блаженная безмятежность озера подтолкнула выработку альфа-волн, прежде чем я сяду за работу над книгой, которая докажет, насколько неправы были критики, насколько они слепы. У двери я обнаружил, что засов не был задвинут. Даже после всех этих безмятежных лет на Лестнице Иакова я каждую ночь запираю дверь. Я не стал забывчивым. Я ещё не настолько стар. Но сначала тапочки, теперь замок. Я не то чтобы встревожился, но озадачился, и спустился к причалу — и, боже мой, там лежали мои тапочки, рядом, будто я из них только что вышел. Будто я и впрямь собирался ступить на воду. Я сел в кресло, пил кофе, смотрел на тапочки, на воду и на Рингрок и гадал, не разыграл ли я часть сна прямо во сне. Неужели я и правда ходил во сне? Меня всё сильнее трясло. Я человек исключительного самообладания, устойчивый, как гироскоп. Я не из тех, кто бродит в состоянии фуги. Наконец, совсем взвинченный, я снял ботинки и носки, чтобы осмотреть ступни. Я всегда принимаю душ перед сном, чтобы утром быстро начать: художественный порыв — требовательный хозяин. Подошвы должны были быть чистыми, но они были очень грязными — словно я и правда приходил на причал во сне, оставил там тапочки и вернулся в дом босиком. Это открытие меня пробрало холодом. Весь день я не мог работать над романом. Чем больше я думаю, тем сильнее это странное переживание кажется мне чем-то более глубоким, чем сон, — чем-то большим, чем сомнамбулизм. Словно некая сущность из более высокого мира заговорила со мной, и я каким-то образом избран для особой роли. Что меня бы не удивило. Но роль — в чём?

Плёнка заканчивается. Диктофон автоматически щёлкает и выключается.

Кэти снова включает его и отматывает чуть дальше начала того отрывка, который только что слышала. Обычно Уолш начинает с того, что называет дату, когда записывает на плёнку свою мудрость. В этот раз он тоже так сделал. Запись была сделана за четыре месяца до того, как Кэти купила остров.

Если память ей не изменяет, это был тот самый месяц, когда Таннер Уолш умер.