Ночь тянется бесконечно. Я лежу в своей каморке под самой крышей, уставившись в тёмный потолок, и не могу уснуть. Мысли скачут, как горные козлы по уступам, и каждая из них — о нём. О Сулеймане. О том, как он смотрел на меня в погребе. О том, как целовал. О том, как через минуту снова стал холодным и чужим.

«Твоё перевоспитание ещё не закончилось».

Я переворачиваюсь на бок и сжимаю кулаки. Ну уж нет. Я ему покажу перевоспитание. Я ему такое перевоспитание устрою, что его горы в песок превратятся! Пусть только попробует ещё раз назвать меня овцой при этом итальянском хлыще.

Кстати, об итальянце. Луиджи — тот ещё кекс. С виду — обходительный хлыщ с изысканными манерами, но я вижу, как вспыхивают огнём эти глаза, когда он смотрит на меня. Так смотрит, словно я — редкий сорт сыра, который он намерен сожрать во что бы то ни стало. И, положа руку на сердце, это мне льстит. Особенно когда мой собственный свёкр обращается со мной как с бесплатной прислугой.

Вдруг слышу скрип половицы за дверью.

Кто-то ходит по дому.

Я бесшумно поднимаюсь с кровати и на цыпочках подкрадываюсь к двери. Заглядываю в замочную скважину и вижу его. Сулейман сидит на стуле прямо напротив моей двери, в коридоре, и на его коленях лежит ружьё. Настоящее охотничье ружьё с воронёным стволом, которое тускло поблёскивает в свете масляной лампы.

Он что, всю ночь здесь собирается сидеть?

И кого он от кого охраняет? Меня от Луиджи? Или Луиджи — от меня?

Или всё-таки себя от той жаркой страсти, которая сейчас, я отчётливо вижу, пожирает его тело изнутри?

Это пугает. И волнует. И заставляет мои щёки пылать, и испытывать сладкое тягучее томление где-то внизу живота, который сейчас наполняется, как кувшин, сладким и вязким томлением…

Утром я просыпаюсь с первыми лучами солнца. В доме тихо — видимо, мужчины ещё спят после вчерашнего вина и мужских разговоров о бизнесе.

Вспоминаю о сторожившем меня всю ночь свёкре: надеюсь, он хоть немного поспал.

Я быстро натягиваю платье, то самое, тёмно-бордовое с золотым шитьём, и выскальзываю во двор. Мне нужно освежиться, умыться чистой прохладной водой. Мне нужно к реке.

Горное утро встречает меня прохладой и запахом мокрой травы. Я спускаюсь по тропинке к тому месту, где река делает излучину, и уже собираюсь выйти на берег, как вдруг замечаю одежду. Разбросанная по траве и камнях у самой воды. Рубашка из грубого льна. Брюки. Сапоги.

И я ныряю в кусты прежде, чем успеваю подумать. И вовремя.

Из воды поднимается Сулейман.

Он выходит из реки, и у меня перехватывает дыхание. Вода стекает по его широким плечам, по мускулистому торсу, по узким бёдрам, которыми он сжимает круп своего бешеного жеребца. Утреннее солнце золотит его загорелую кожу. Он поворачивается вполоборота, и я вижу его профиль — орлиный нос, твёрдый подбородок, губы, которые ещё вчера шептали мне в ухо слова, от которых я теряла волю.

А потом он появляется полностью из воды.

И я прикусываю ладонь кулак, чтобы не издать ни звука. Его тело... Оно великолепно. Совершенно. От широкой груди, поросшей тёмными завитками, до дорожки волос, сбегающей вниз, к... О Господи. Я краснею, как девчонка, и всё равно не могу отвести взгляд. Его мужское достоинство — предмет моих вчерашних грёз и сегодняшнего шока — величественно даже в покое. Как и всё в этом мужчине.

И я боюсь даже представить, какое же оно, когда он ласкает женщину… Хочет её…

Сулейман встряхивает мокрыми волосами, и брызги разлетаются вокруг него, создавая на мгновение крошечную радугу. Он выглядит как божество этих диких гор. Как существо, которое никогда не должно было спуститься к людям. А я стою в кустах, как последняя извращенка, и не могу заставить себя отвести взгляд.

И тут чьи-то руки ложатся на мою грудь…

Я замираю. Холодею. Превращаюсь в каменную глыбу, потому что если я сейчас закричу — Сулейман поймёт, что я за ним подсматривала.

— Бонжорно, белла, — горячий шёпот опаляет моё ухо, и я узнаю этот голос.

Луиджи. Его пальцы нагло, по-хозяйски сжимают мою грудь сквозь ткань платья, и я чувствую, как он прижимается ко мне сзади всем телом.

— Я всю ночь думал о тебе. Ты не спала тоже, я слышал, как ты ворочалась.

— Отпустите, — шиплю я, пытаясь вырваться, но он крепко держит меня.

Его пальцы сминают мою плоть, и я с ужасом понимаю, что за кустами, в десяти метрах от нас, мой свёкр всё ещё стоит обнажённым на берегу.

— Тише, тише, — мурлычет Луиджи, и его губы касаются моей шеи. — Ты же не хочешь, чтобы он нас услышал? Он тогда решит, что ты пришла сюда ради него. А это ведь не так, правда? Ты пришла ради меня. Потому что тебе скучно с этим суровым горцем, и ты хочешь немного... Как это сказать… Дольче вита...

Его руки скользят вниз, к моей талии, к бёдрам, и меня захлёстывает паника. Этот итальянец — он что, совсем с ума сошёл?! Я пытаюсь лягнуть его, но только теряю равновесие и падаю спиной прямо ему на грудь. И она сразу же решает, что всё это меня заводит, и прижимается ко мне ещё теснее.

— О, какая ты горячая, — выдыхает он мне в затылок. — Прямо как сицилийский перец.

— А вы — как протухший баклажан, — шиплю я в ответ и со всей дури впиваюсь зубами в его запястье. Он ойкает и на мгновение разжимает хватку. Этого достаточно. Я вырываюсь и несусь прочь через кусты, не разбирая дороги.

Я вылетаю на тропинку к дому и только там позволяю себе перевести дух. Мои щёки горят. Губы дрожат. Но хуже всего то, что я не могу перестать думать о том, что видела на берегу. О нём. О его теле. О том, как вода стекала по его животу... Вниз… Туда, что я ни в коем случае не должна была видеть…

— Вот ты где, — раздаётся за спиной голос, и я подпрыгиваю на месте.

Сулейман. Уже одетый. Его волосы ещё влажные после купания.

— Ты что, бежала?

— Я... да... решила немного размяться на досуге, — лепечу я, отворачиваясь, чтобы он не увидел моих пылающих щёк. — Утро прекрасное. Я всегда с утра пробегаю пару километров. Полезно для здоровья. А что, ваш сынок вам не рассказывал? Или от только жаловаться и ныть умеет?

— Собирайся, — коротко бросает он. — Едем осматривать земли. Луиджи хочет увидеть пастбища.

— А он... Тоже с нами поедет? — вырывается у меня.

— Да. Я и устраиваю эту поездку для него. А тебя беру с собой, чтобы ты не натворила дел, пока меня нет дома. А что? Есть причины, по которым ты не хочешь его видеть?

— Нет, что вы, — я прикусываю язык. — Ваш гость — это и мой гость. Ваш друг — мой друг, дорогой свёкр, — язвительно добавляю я.

Через час мы трясёмся в джипе по горному серпантину. Сулейман за рулём, я —сзади, Луиджи — рядом с ним. И всю дорогу я чувствую на себе два взгляда: один — ревнивый, прожигающий насквозь, второй — похотливый, от которого хочется помыться.

Сначала мужчины обсуждают виноградники, потом — поголовье овец, и я почти засыпаю под этот бубнёж. Но вдруг до меня доносится фраза, от которой я резко просыпаюсь.

— Я продаю поместье, Луиджи. Согласен на твои условия.

Я замираю. Что?! Он продаёт... этот дом? Каменный дом на вершине горы? Дом, в котором я впервые встала перед ним на колени и почувствовала себя женщиной? Дом, который за эти пару дней стал мне почему-то роднее нашей городской квартиры?

— Отличное решение, каро! — Луиджи радостно хлопает Сулеймана по плечу. — Ты наконец-то сбросишь с себя это ярмо и сможешь наслаждаться жизнью. Вилла недалеко от Рима уже ждёт тебя!

Рим. Он уедет в Рим. А меня, видимо, вернёт Ибрагиму. Или нет. Или... Я не знаю. Но от мысли, что этот дом больше не будет принадлежать Алиевым, что этими землями будет владеть кто-то другой, у меня всё переворачивается внутри.

И от мысли, что и я не нужна ему. Как и эта земля. Он продаст её, а меня отдаст своему сыну, чтобы я оставалась послушной женой и рожала ему внуков.

Только они уже никогда не будут расти в этих горах…

Я смотрю в окно на проплывающие мимо горы, на отары овец, на каменные осыпи и бурные реки, и чувствую, как в горле встаёт комок. Эта земля кажется мне родной. Этот суровый мужчина за... кто он мне? Я не знаю. Но я знаю точно: я не хочу, чтобы он продавал свой дом. Свои корни. Свою душу.

И я знаю точно, какое сладкое чувство покорности я испытала, когда стояла перед ним на коленях, послушная, готовая к тому, что он может сделать со мной… По праву хозяина дома.

По праву моего хозяина…