Я бегу.

Ноги сами несут меня прочь от валуна, прочь от расстеленного одеяла, прочь от мужчины, чей запах буквально преследует меня. Сердце колотится где-то в горле, и каждый его удар отдаётся в висках горячей пульсирующей болью. Я не разбираю дороги — просто несусь вниз по склону, хватаясь за колючие кусты, царапая ладони о камни, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорываются наружу.

Какая же я дура. Какая невероятная, непроходимая дура.

Я ведь почти поцеловала его. Почти позволила его рукам сделать то, о чём они так откровенно просили. Я, замужняя женщина, жена его сына, стояла, прижимаясь всем телом к своему свёкру, и мечтала только об одном — чтобы он не отпускал меня. Чтобы его ладони скользнули ниже. Чтобы его губы накрыли мои.

— Ненавижу! — выкрикиваю я в пустоту гор, и эхо подхватывает мой крик, разнося его по ущельям. — Ненавижу его! Ненавижу себя!

Но даже сейчас, когда я спотыкаюсь о корни и камни, когда острые ветки хлещут меня по лицу, моё тело помнит. Помнит жар его ладоней на моей талии. Помнит твёрдость его груди под моими пальцами. Помнит то, как его желание упиралось в мой живот — горячее, требовательное, не оставляющее сомнений.

Я должна бежать. Бежать от этой запретной страсти, от этого наваждения, которое накрыло меня с головой и не отпускает. Бежать, пока я не натворила того, о чём буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Пока мы оба не натворили ужасных бед.

Где-то впереди слышен нарастающий гул — это горная река, та самая, которую мы пересекали с отарами по каменному мосту несколькими часами ранее. Я бегу на этот звук.

Я вылетаю на берег и на мгновение замираю. Река — совсем не та безобидная горная речушка, какой она казалась с моста. Это бешеный, ревущий поток, который несётся между камнями, взбивая белую пену, и от одного взгляда на него у меня кружится голова. Вода — ледяная, я знаю это даже без прикосновения, просто по тому, как от неё веет холодом.

Я делаю шаг вдоль берега, пытаясь найти более пологое место для спуска. Ещё шаг. Камни под ногами скользкие, поросшие мхом, и я двигаюсь осторожно, придерживаясь за скалу. Ещё шаг...

Моя нога соскальзывает.

Я не успеваю даже вскрикнуть — просто мир вдруг переворачивается, и я лечу вниз, прямо в ледяную, ревущую воду. Удар о поверхность выбивает из лёгких весь воздух. Холод пронзает моё тело тысячей ледяных игл, и я открываю рот, чтобы закричать, но вместо крика в горло врывается вода.

Течение подхватывает меня, как пушинку, и тащит вниз по руслу. Я пытаюсь ухватиться за камни, но мои пальцы соскальзывают с мокрой поверхности. Я пытаюсь плыть, но тяжёлое бархатное платье, намокнув, превращается в каменный мешок, который тянет меня на дно. Оно обвивается вокруг моих ног, сковывает движения, и я чувствую, как ухожу под воду всё глубже и глубже…

Мои лёгкие горят. Перед глазами мелькают какие-то обрывки — лицо Ибрагима в день нашей свадьбы, смеющееся и такое родное. Усмешка Сулеймана, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Мои родители. Наша городская квартира. Глупый осёл Сабий с его трубным криком. Всё это проносится передо мной за какие-то доли секунды, и я понимаю, что это конец.

Я не хочу умирать.

Я хочу жить. Хочу, чтобы он нашёл меня. Хочу, чтобы его руки снова обхватили мою талию, а его голос назвал меня «девочка» с той особенной, хрипловатой нежностью, которую я услышала сегодня впервые. Хочу...

Темнота накрывает меня, и я перестаю бороться…

Первое, что я чувствую — это губы.

Тёплые, жёсткие, требовательные губы на моих губах. Они вдувают в меня воздух — горячий, пахнущий табаком и горными травами, — и моя грудь поднимается, а из горла вырывается судорожный хрип. Я пытаюсь открыть глаза, но веки налиты свинцом.

Снова губы. Снова горячее дыхание, заполняющее мои лёгкие. А потом — давление на грудь. Сильное, ритмичное. Чьи-то большие ладони надавливают мне на грудную клетку, раз за разом, и я слышу сквозь гул в ушах чей-то голос:

— Давай, девочка. Давай. Дыши. Ну же!

Этот голос. Я знаю этот голос. Он снился мне сегодня ночью — единственные три часа сна, которые мне были позволены.

Я с усилием разлепляю веки, и мир обретает очертания. Надо мной — небо. Ослепительно синее горное небо с редкими облаками. И лицо. Лицо, которое закрывает собой полмира.

Сулейман.

Он склонился надо мной, и его чёрные глаза — те самые, что сегодня утром смотрели на меня с усмешкой, — сейчас полны такого ужаса и такой нежности одновременно, что у меня перехватывает горло. Его губы бледные, искусанные, с них срывается хриплое, прерывистое дыхание. Его волосы, обычно зачёсанные назад, разметались и падают на лоб мокрыми прядями.

— Ляля! Ты очнулась, девочка? Как ты меня напугала! Как же ты меня напугала...

Он шепчет это снова и снова, и его рука ложится на мою. Его большой палец гладит мою скулу, стирая капли воды — или, может быть, слёз, я не знаю.

— Я думал, ты умерла, — хрипло произносит он.

Я пытаюсь что-то сказать, но из моего горла вырывается только слабый хрип. Я перевожу взгляд вниз, на своё тело, и вдруг осознаю, что лежу на берегу совершенно голая. Моё бархатное платье — то самое, что тянуло меня на дно, — лежит рядом, разорванное от ворота до подола. Пояс с монетками сорван и отброшен в сторону. Я полностью обнажена, если не считать тонких кружевных трусиков, которые чудом уцелели.

— Вы... — я сглатываю, пытаясь справиться с голосом. — Вы раздели меня...

— Ты была без сознания, — его голос становится жёстче, словно он оправдывается перед самим собой. — Твоё сердце не билось. Мне пришлось делать массаж сердца. Это платье... оно мешало. — Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то тёмное, собственническое.

Я пытаюсь прикрыться руками, но он перехватывает мои запястья.

— Не надо, — говорит он хрипло. — Ты замёрзнешь. Нужно снять с тебя всё мокрое.

— На мне уже ничего нет, — шёпотом отвечаю я, и мои щёки заливает краска. Я лежу перед ним абсолютно беспомощная, дрожащая от холода и от того, как его глаза скользят по моему телу.

— Есть, — он кивает на мои трусики, и я с ужасом понимаю, что он прав — мокрое кружево прилипло к моей коже, ничего не скрывая. Он замечает это. Его взгляд задерживается там, на тёмном треугольнике, просвечивающем сквозь влажную ткань, и я вижу, как вздувается жила на его шее.

— Не смотрите, — жалобно блею я, но мой голос звучит так слабо и жалко, что я сама понимаю — он не послушается.

Сулейман срывает с плеч свою тяжёлую бурку — ту самую, из плотного овечьего войлока, что была приторочена к седлу его коня, — и набрасывает мне на плечи. Грубая шерсть царапает мою замёрзшую кожу, но от неё исходит тепло — его тепло, запах его тела, и я инстинктивно кутаюсь в неё, как в кокон.

— Я должен снять это, — его голос теперь низкий и опасный, и он смотрит на мои трусики так, словно они — его личный враг. — Ты заболеешь, если останешься в мокром.

— Я сама, — шепчу я, но мои пальцы не слушаются — они слишком замёрзли, слишком дрожат.

— Я сделаю это, — он наклоняется ближе, и его руки ложатся на мои бёдра. Я чувствую их жар сквозь холод моей кожи, и из моего горла вырывается судорожный вздох. Его пальцы поддевают край кружева, и я замираю, не в силах сопротивляться.

Сулейман тянет ткань вниз — медленно, мучительно медленно, словно давая мне время остановить его. Но я не останавливаю. Я смотрю в его глаза и вижу, как расширяются его зрачки, как темнеет их чёрная глубина. Мокрое кружево скользит по моим ногам, и вот я уже полностью обнажена под его буркой, и только грубая овечья шерсть отделяет мою кожу от его горящих глаз.

— Ляля, — выдыхает он моё имя, и в этом звуке — всё. Вся его борьба. Вся его жажда. Всё то, что копилось между нами с той самой минуты, как я стягивала с него ботинки в его каменном доме.

Его ладонь ложится на мою щиколотку. Медленно, почти невесомо скользит вверх по голени, к колену. Я задерживаю дыхание. Его пальцы чуть заметно подрагивают — пальцы человека, который привык держать в руках поводья и оружие, но сейчас держит нечто гораздо более хрупкое. Мою кожу. Мою судьбу.

Всю меня.

Я должна сказать «нет». Должна оттолкнуть его. Должна вспомнить, что он — отец моего мужа, и что то, что происходит между нами — грех.

Но вместо этого я выгибаюсь навстречу его прикосновению, и с моих губ срывается хриплый сладкий стон...