Железноград появился раньше, чем я ожидал.

Режиссёр шёл на большой высоте — там, где ветер был тугим, но где не нужны были крылья — только воля стихии.

Внизу медленно проплывали леса, потом поля с чёрными проплешинами пашни, следом серая лента тракта с точками телег. Раннер сидел позади меня и молчал. Холод на такой высоте не щипал — он вгрызался в кожу, давя на кости. Я давно перестал обращать внимание.

И лес кончился.

Сначала я увидел город как тёмное пятно неправильной формы, будто кто-то вдавил в долину кусок угля. Потом оно начало расти, обретать очертания, и через несколько минут я понял, что смотрю на нечто, с чем прежде не сталкивался.

Железноград был огромным.

Не так, как Драконий Камень, который поразил меня когда-то своей упорядоченностью и каменными кварталами. Там была логика военного лагеря, выросшего в город. Здесь — другое.

Столица Железного Королевства лежала в широкой долине между двумя реками. Внешнее кольцо стен было таким широким, что по верху спокойно разъехались бы четыре телеги в ряд. За стенами шли кварталы, плотно набитые домами, крыши которых лежали так близко друг к другу, что между ними почти не было просветов. Потом второе кольцо укреплений — выше и темнее первого, чёрный от времени камень без штукатурки. За ним торговые кварталы с рынками, которые я различал только по скоплению людей и крышам складов, торчащим над жилыми домами.

В центре стоял дворец.

Он возвышался над городом на естественном холме и был виден из любой точки долины. Не высокий, но массивный — широкие башни без украшений, стены с зубцами. Архитектура без претензий на красоту.

— Ничего особенного, — бросил Раннер за моей спиной. — Ты в Золотом Королевстве не был. Вот там — да. Там мрамор, фонтаны, питомцы прямо в каналах плавают. А здесь просто большой город.

Я промолчал.

С высоты было видно, как по главному проспекту двигался огромный ящер — метров десять в длину, с широкой плоской спиной, на которой сидели четверо рабочих. Зверь тащил деревянные балки для строительства. Рядом с ним шёл зверолов с простым мечом и командовал движением короткими жестами.

Ящер слушался без рывков, без нервозности — разворачивался точно там, где нужно, и останавливался там, где говорили.

У речного порта я различил птиц с широкими плоскими клювами, которые ныряли в воду и выныривали с рыбой. Рядом стояли лодки с сетями, и птицы методично складывали улов прямо в них — как работники на конвейере. На крышах нескольких домов сидели небольшие ящерицы с широкими хвостами и вертели головами, осматривая улицы внизу.

Их глаза были связаны с хозяином где-то в городе.

— Вон там, видишь? — Раннер вытянул руку вправо. — Квартал кузнецов. Там всегда работают с огненными питомцами. Дешевле, чем уголь.

Я посмотрел на поднимающиеся столбы дыма. Где-то там зверь с огненной стихией давал жар для горна.

— А те? — кивнул на длинный мост через реку, где стояли несколько крупных зверей с широкими телами и короткими мощными лапами.

— Тяговые, — коротко ответил Раннер. — Обычное дело.

Обычное дело. Живые краны, живые печи, живые дозорные. Я смотрел на всё это и думал о том, что деревня с гранитными стенами, которую мы только что оставили, по сравнению с этим городом была детской игрушкой. Мы серьёзно проигрывали в масштабе, а значит приняли верное решение прибыть в Железноград.

Режиссёр начал снижаться, не дожидаясь команды — сам нашёл нужную точку. Мы опустились в редком лесу примерно в трёх километрах от южных ворот. Рысь коснулась земли почти без звука — только хрустнул промёрзший наст под лапами — и замерла.

Я спрыгнул. Ноги приняли вес, колени чуть согнулись.

— Спасибо, брат, дальше мы пешком, — сказал Режиссёру.

Альфа посмотрел на меня долгим взглядом, подошёл ближе и придвинул свою морду в упор к моему лицу. Оскалился и растворился в воздухе, став ветром. Я почувствовал его присутствие где-то над головой.

Раннер отряхнул куртку от инея и потянулся, хрустнув плечами.

— Ну что, Зверомор… к воротам? — спросил он.

— Выдвигаемся.

Мы пошли по тракту. Дорога была укатанной, с глубокими колеями от телег. Раннер шёл рядом, засунув руки в карманы, и насвистывал что-то тихое и бессмысленное. Я молчал и смотрел на стены, которые росли с каждым шагом.

Запах города привычно пришёл раньше, чем мы увидели ворота. Дым, навоз, горячий металл, масло от уличных жаровен. Живой запах большого скопления людей и зверей, который не выветривается даже в морозный день.

У Южных ворот нас встретила стража из двух людей. Двое с алебардами по бокам прохода, двое с питомцами — у одного на плече сидела небольшая птица с острым клювом и вертела головой, у другого у ног лежал волк с широкой грудью и тяжёлой головой. Слабоватая застава для большого города. Они смотрели на входящих людей без особого интереса — поток людей был плотным, телеги шли одна за другой, и стражники работали на автопилоте.

Я прошёл мимо них.

Птица на плече стражника быстро дёрнула головой в мою сторону — как иглой укололи. Пёс приподнял нос и потянул воздух. Потом оба снова отвернулись.

Мы с Раннером не замедлились и вошли в город.

Гладиатор сразу прибавил шаг, явно зная, куда идти.

Вблизи Железноград был другим. Внизу я наблюдал живой хаос улиц, крики торговцев, скрип немазаных колёс по брусчатке. Узкие переулки уходили в темноту между стенами — как норы, откуда тянуло сыростью и кошками. Вывески над лавками были деревянными, с выжженными рисунками — башмак, бочка, рыба, молот.

— Обычный рынок, — бросил Раннер, кивнув на торговую улицу справа. — Утром здесь не протолкнуться.

Я свернул туда. Рынок — это срез города. Хочешь понять место, где ты оказался — иди и смотри, как люди тратят деньги.

Торговая улица была широкой. Лотки стояли в два ряда вдоль стен — деревянные прилавки с навесами из парусины, которая хлопала на ветру. Между ними едва протискивались люди с корзинами и тележками.

У первого лотка торговали рыбой. Хозяин орал что-то о свежем улове и размахивал щукой размером с хорошую дубину. Я невольно вспомнил Фому и мотнул головой.

Рядом с торгашом стоял питомец — крупная выдра с блестящей шкурой и непропорционально большими лапами. Зверь сидел на прилавке и смотрел на покупателей с видом соучастника. Когда очередная хозяйка начинала торговаться, выдра поворачивала к ней морду и издавала короткий одобрительный звук. Хозяйки таяли. Мужик явно использовал питомца как торговый инструмент.

— Берёт, — коротко прокомментировал Раннер у меня за плечом.

Через три лотка дальше стоял молодой парень лет двадцати с лотком пряников. Товар был разложен аккуратными рядами, но парень не торговал — он смотрел куда-то поверх голов с таким выражением, будто прикидывал, успеет ли сбежать до темноты. Рядом с ним на ящике сидел маленький, белый горностай с чёрным кончиком хвоста. Зверь периодически вставал на задние лапы и внимательно осматривал толпу, потом тыкал носом в бок хозяину. Парень каждый раз встряхивался и начинал кричать про свежую выпечку, но через минуту снова уходил в себя.

Я остановился у лотка.

Парень уставился на татуировки пактов, которые не спрячешь под воротником.

— Пряник.

Он взял монету, которую я положил на прилавок, и протянул пряник.

Горностай мгновенно переключился на меня. Зверь навострил уши, потянул носом воздух и тут же застыл.

Красавчик вышел сам. Просто вылез из-за пазухи и спрыгнул. Сел и уставился на горностая торговца с уже знакомым мне выражением превосходства — он не собирался ничего доказывать.

Маленькое тело зверька торговца буквально сплющилось на ящике — зверь прижался животом к дереву, уши легли назад, хвост втянулся. Инстинкт, который не спрашивает разрешения — рядом что-то, что стоит выше тебя в любой цепочке, которую ты знаешь.

Красавчик даже не повернул к нему голову.

Он смотрел куда-то за прилавок — где между ящиками с товаром была узкая щель. Потом его нос дёрнулся один раз, и он коротко, без суеты, переступил лапами. Развернулся и сел уже лицом к толпе, спиной к горностаю торговца.

Зверь осторожно поднял голову. Уши распрямились. Он смотрел на Красавчика с осторожным интересом.

Потом он снова встал на задние лапы, осмотрел толпу и ткнул хозяина носом в бок.

Парень встряхнулся и заорал про свежую выпечку.

Я отправил Красавчика в ядро — ни к чему привлекать внимание.

— Давно работаешь? — спросил я парня.

— Третий год, — ответил он и покосился на горностая. — Это отца дело. Он заболел.

— А горностай твой?

— Тоже его. — Парень потёр затылок. — Он меня не слушается особо. Только когда сам хочет.

— Слушается, — сказал я. — Просто ты не видишь, когда.

Парень открыл рот, но нахмурился и промолчал. Горностай снова ткнул его носом в бок и уставился на толпу — там как раз появилась женщина с большой корзиной, явно ищущая сладкое к столу.

Я пошёл дальше.

Раннер догнал меня через два шага.

— К чему был этот разговор?

— Горностай хороший, — сказал я. — Жалко парня.

Раннер хмыкнул, но промолчал.

Дальше рынок становился плотнее. У поворота стоял кузнец — прямо на улице, с небольшим переносным горном на колёсах. Горн был необычным: вместо мехов рядом с ним сидел питомец — что-то похожее на крупного варана с оранжевыми полосами вдоль хребта. Зверь периодически делал короткий выдох в сторону горна, и угли вспыхивали жарким пламенем.

Кузнец правил ножи и инструменты прямо здесь, не отходя от прилавка, и очередь к нему была длинной.

Мы с Раннером встали в стороне, пропуская телегу с бочками.

Телегу тянул широкий, низкий зверь, с короткими мощными ногами и шеей, уходящей в плечи почти без перехода.

Тараноног. Уровень 28. Эволюционный индекс — E .

Что-то вроде мастифа, только вдвое больше и с чешуйчатыми наплечниками из собственной кожи. Зверь держал ровную линию движения с точностью, которой позавидует хорошо обученная лошадь. Хозяин шёл рядом, не держась за поводок.

— Тяговые здесь везде, — сказал Раннер. — Я три года назад был в Железнограде. Тогда поменьше было, а сейчас — на каждом углу.

Я смотрел на зверя, пока кое-что не привлекло моё внимание у мясного ряда.

Двое мужчин стояли у прилавка и разговаривали с торговцем. Обычный диалог. Но один из них — тот, что стоял ближе к стене — держал руку на рукояти ножа. Второй стоял чуть сбоку и смотрел не на торговца, а за его спину.

Я притормозил.

Торговец это тоже почувствовал — его плечи напряглись. Он продолжал говорить, но пальцы, раскладывавшие мясо, остановились.

Раннер оказался рядом раньше, чем я успел что-то сказать. Он просто встал между двумя мужчинами и прилавком — словно ищет место получше, чтобы рассмотреть товар. Занял пространство так, что мужчина с ножом оказался за его плечом.

— Почём свинина? — спросил гладиатор.

Торговец назвал цену. Голос был слишком ровным — он очень старался не показать облегчение.

Двое мужчин переглянулись и тихо ушли.

Раннер купил кусок свинины, завернул в тряпку и убрал за пазуху.

— Похоже, на ужин будет свинина, — сообщил он мне, когда догнал. — Пришлось покупать…

— Ты их видел раньше?

— Нет. Но у одного была сломана переносица, а у второго — мозоль на большом пальце от арбалетной тетивы. — Он пожал плечами. — Не наше дело.

Я не стал спорить. Он был прав — сейчас не наше.

Мы вышли из торгового ряда на перекрёсток.

Здесь стоял уличный музыкант — старик с инструментом, похожим на лютню, только с двойным грифом. Рядом с ним сидел очередной питомец — небольшая птица с серебристыми перьями и длинным хвостом, который она держала поднятым. Когда старик играл, птица пела, подбирая мелодию к тому, что играл хозяин. Они слышали друг друга, и из этого получалось что-то, что я не брался бы называть музыкой в моём привычном понимании, но оно заставило меня остановиться на три секунды.

— Их называют эхо-птицами, — сказал Раннер. — Говорят, они запоминают всё, что слышат, и потом воспроизводят.

— Зачем?

— Затем, что, если ты хочешь, чтобы твоя музыка жила после тебя — ты учишь её птицу.

— Не знал, что ты такой философ, — я хмыкнул.

— А ты думал, Зверомор, — Раннер расплылся в привычной улыбке. — Обожаю музыку в тавернах и бочонок вина в придачу.

Старик поднял голову и увидел нас. Птица тоже повернула голову и несколько секунд изучала меня чёрным блестящим глазом.

Я положил монету в шляпу у ног старика и пошёл дальше.

И во всём этом «походе» что-то не давало мне покоя, но я, наконец, понял, что именно.

Я смотрел на людей по отдельности.

А сейчас взглянул в целом.

Все они двигались правильно. Это было первое, что зацепило, и я не сразу понял, что именно. В них не было ничего от обычной городской толпы, где каждый второй останавливается, оглядывается или меняет направление без видимой причины. Здесь люди шли как роботы, занятые лишь одним делом. Торговцы торговали. Грузчики несли. Стражники стояли.

Никто не стоял просто так и не глазел по сторонам без причины. Никаких пьяниц у стен, никаких зевак, разинувших рты на проходящих.

Раннер что-то говорил о квартале гладиаторов — где-то здесь была арена, где он выступал раньше — слушал его краем уха.

Я потянулся к «Нюху маны».

И едва не остановился посреди улицы.

Небо над Железноградом было опутано тысячами серых нитей.

Они тянулись от людей вверх, сходились в пучки над крышами, переплетались, и все вместе уходили в одну сторону — к дворцу на холме. Нити шли от каждого второго прохожего. От торговца у лотка. От стражника на перекрёстке. От женщины с корзиной, которая торговалась за капусту. От мальчишки, гнавшего перед собой козу. Нити были тонкими — паутина, которую видно только под определённым углом, и только если знаешь, что искать.

Я смотрел на лица людей — все обычные, никто не двигался как кукла. Паразит просто… Видел их глазами?

Весь город был её сетью, и люди в нём жили своей обычной жизнью, не подозревая, что каждый их взгляд на улицу не принадлежит только им.

Я моргнул, скрывая навык.

— Ты слышишь меня вообще? — Раннер негодовал. — Говорю, что здесь была хорошая таверна, у арены. Там кормили нормально.

— Слышу.

Мы свернули в переулок. Здесь было темнее и тише — узкий проход между двумя складами. Пахло старым деревом и мочой. Я остановился у стены и прислонился к ней спиной.

Раннер встал рядом, и его насвистывание прекратилось.

— Ну что ещё?

— Нити генерала, — сказал тихо. — На каждом втором. Она видит всё, что видят они. Слышит всё, что слышат. Весь город — её глаза. Чёрт, я не ожидал, что всё настолько масштабно.

Раннер помолчал несколько секунд.

— Значит, она нас уже видела.

— С того момента, как мы вошли в ворота, — подтвердил я. — Вот почему даже стража не проверила. Ждёт, когда мы войдём в парадные двери. Мне нужно подумать.

Раннер привалился к стене рядом со мной и уставился в узкую полоску неба над переулком.

— Слушай, — сказал он после паузы. — Почему ты вообще меня взял? Из всей деревни. Там много достойных воинов.

Я не торопился с ответом. Смотрел на выход из переулка.

— Напрашиваешься на комплимент?

— Ну, почему бы и нет, — гладиатор улыбнулся, но мы оба знали, что причина не в этом.

— Ты единственный, кто умеет ждать и не лезть раньше времени, — сказал я. — Стёпка рванул бы вперёд на второй минуте. Григор слишком заметный. А ты умеешь слушать. Но… Да, ещё ты силён. Ну как ты… Инферно.

Раннер хмыкнул.

— Я полжизни провёл в местах, где лишнее движение — последнее.

Он тут же продолжил:

— Я скучаю по этому.

— По чему?

— Да вот по этому, — он слегка качнул подбородком в сторону улицы. — Когда идёшь и не знаешь, выйдешь ли обратно. Как на арене, знаешь… Когда в голове чисто, потому что думать некогда — только смотреть и соображать. — Он потёр ладонью щеку. — В деревне хорошо. Правда. Люди нормальные, кормят, никто не режет. Но там… тихо. Скучно. Я хожу, смотрю на эти стены Мираны, которую всё обхаживает Стёпка, и думаю, а надо ли мне всё это.

Я ничего не сказал. Слушал.

— Раньше каждое утро просыпался и не знал, доживу ли до вечера. Это поганое чувство, если подумать. Но когда его нет — чего-то не хватает. Как будто кто-то вытащил из тебя какой-то стержень. — Он усмехнулся, но без веселья. — Девки, кабаки, дороги, арены — я по всему этому скучаю. По разгульной жизни. По тому, что утром не знаешь, где проснёшься завтра.

— Тебя никто в деревне не держит, — сказал я.

— Знаю.

Он произнёс это без обиды, просто констатировал факт.

— Мы с Никой, наверное, уйдём. Когда всё закончится.

Я ждал, пока он договорит.

— Она не деревенская. Она сама по себе — не знаю, поймёт ли она, куда тянет, но… думаю, поймёт. — Он снова потёр щеку. — Посмотрим.

— Это хороший исход для вас обоих, — сказал я. — Если не будешь подвергать её опасности.

Раннер чуть повернул голову.

— Ты серьёзно?

— Почему нет? — Я отлепился от стены и поправил куртку. — Вы всегда будете желанными гостями. А если всё же захотите остаться — никто не будет против.

Раннер несколько секунд смотрел в сторону.

— Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо.

Больше он к этому не возвращался.

Итак…

На улице ходят люди с серыми нитями над головами — паучиха увидит любой открытый ход. Любая агрессия пройдёт через тысячу пар глаз и окажется у неё в голове раньше, чем я успею сделать второй шаг.

Мне нужно было место, где нитей нет. Слепое пятно в её паутине — сделать первый ход так, чтобы она не увидела.

Я снова потянулся к «Нюху маны» и медленно повёл взглядом по небу над городом.

Над торговыми улицами паутина была такой густой, что казалась почти материальной. Над жилыми кварталами — реже, но всё равно присутствовала.

Потом я нашёл то, что искал.

В северо-западной части, у самой стены дворцового квартала, был небольшой хозяйственный двор. Над ним нитей было меньше — людей там сейчас было мало. Слуги в этот час работали в других местах.

Но не все.

Одна нить над двором пульсировала не так, как остальные. Она дёргалась рывками, то натягивалась, то провисала — как леска, когда рыба на крючке ещё не решила, тянуть или нет. Я смотрел на неё несколько секунд. Нить шла от женщины у прачечного полуподвала — та как раз несла корзину с бельём к боковой двери.

— Раннер, — сказал я тихо. — Видишь служебный двор у северо-западной стены?

— Вижу.

— Туда. Быстро, но без спешки.

Мы вышли из переулка и пошли по улице. Я смотрел себе под ноги. Раннер шёл чуть сзади и справа и снова начал насвистывать. Это была его рабочая привычка.

Служебный двор был отделён от улицы невысокой каменной оградой с воротами для телег, куда только что заехала одна из них. Ворота стояли открытыми — мы зашли следом, и никто не обернулся.

Двор был небольшим и деловым. Поленница у правой стены, конюшня прямо, прачечный полуподвал слева — туда вела короткая лестница в несколько ступеней. Над входом в подвал висело облако пара.

Женщина с корзиной как раз спускалась по ступеням.

Я ещё раз активировал «Нюх маны» — буквально на секунду. Нить над ней дёрнулась и провисла.

Я кивнул Раннеру и пошёл к лестнице.

Внутри было жарко и влажно. Пар оседал на стенах, деревянных полках с бельём и больших чанах с кипящей водой. В железных кольцах горели два факела.

Женщина стояла спиной к нам и раскладывала бельё на полку. Она не слышала, как мы вошли — пар и плеск воды в чанах глушили шаги.

Я бесшумно пересёк расстояние в несколько шагов.

Левая рука легла ей на рот раньше, чем она успела обернуться. Правая перехватила запястье с корзиной, не давая дёрнуться. Я прижал её спиной к себе — мягко, но так, чтобы она поняла, что вырваться не получится.

Она всё равно попыталась. Рванулась раз, другой, ударила пяткой назад. Я принял удар на голень и не отпустил.

— Тихо, — сказал ей прямо в ухо. — Я не враг. Тихо.

Она перестала биться. Неровно дышала через нос и дрожала.

Раннер встал у двери, прислонившись плечом к косяку, и посмотрел на меня. Я кивнул ему — следи за лестницей.

Убрал руку со рта девушки, но не отпустил запястье.

— Не кричи, — сказал я. — Если закричишь, она это услышит. Ты понимаешь, о ком я говорю.

Женщина замерла.

Потом медленно повернула голову. Лицо молодое, но измотанное — девушку, пожалуй, даже можно было назвать красивой.

Она смотрела на меня без паники.

Я поднял правую руку и приложил ладонь к её виску.

После встречи с гонцом уже знал, что делать — моя особенность «похититель связей» позволила нащупать нить. Она пульсировала прямо под моими пальцами, живая и скользкая, как угорь в ладони. Нить дёрнулась, когда я её коснулся.

Рвать нельзя. Поэтому просто накрыл её своей ладонью и придавил — заглушил сигнал.

Нить замолчала…

… и женщина надломлено выдохнула, как будто она только сейчас смогла быть собой по-настоящему.

Я убрал руку и отступил на шаг. Она схватилась за полку рядом с собой и постояла так несколько секунд, глядя в пол.

Потом подняла голову — взгляд стал живым, растерянным и испуганным.

Настоящим.

— Ты кто? — спросила она хрипло.

— Человек, который пришёл убить её, — сказал я. — Как тебя зовут?

— Дана.

— Дана. Расскажи мне про неё.

Она сжала губы. Потом кивнула сама себе и решительно вскинула подбородок.

— Её зовут Зара, она швея при королеве Изольде. И она держит моего сына, — сказала Дана. — Мы пришли в город вместе. Она была добра ко мне. Я думала… — она остановилась. — Мне казалось, что она просто добрая женщина. Потом я поняла, что Ваня болеет и слабеет. Зара всё говорит, что он в безопасности. Что если я буду делать, что она скажет, то он будет жить.

— Она его кормит? — спросил я прямо.

Дана посмотрела на меня.

— Я не знаю, что она с ним делает, — сказала она тихо. — Я вижу его раз в день. Он живой. Но каждый раз всё меньше.

Ясно. Паразит держал ребёнка как страховку и как дополнительный источник.

— Где он сейчас?

— В комнате за прачечной. Там есть каморка для хранения. Зара сказала, что он спит, и чтобы я не заходила без её разрешения. Она… С ней всегда так легко… Это странно чувство, когда ты боишься за ребёнка, и не веришь ей, но что-то внутри тебя заставляет верить. И не можешь ослушаться. Только сейчас я могу быть собой… Что ты со мной сделал?

Я посмотрел на Раннера. Тот чуть приподнял подбородок — понял.

— Вот что, Дана. Я убью её. Но мне нужно попасть во дворец так, чтобы она не знала, что я иду. Ты можешь провести нас?

— Если ты её убьёшь, — сказала она, — мой сын будет жить?

— Да.

— Тогда проведу, — сказала девушка.

Она повела нас.

Дана шла первой. Мы с Раннером — следом, в двух шагах позади, чтобы не маячить рядом. Она знала эти ходы — без колебаний шла на развилках улицы, без лишних взглядов по сторонам.

— Где мы их найдём?

— Сегодня в Малом зале, — сказала Дана, не оборачиваясь. — Король подпишет указ о каком-то походе на Север. Я слышала, как королева говорила об этом Заре. Зара всегда стоит за правым плечом королевы. Называет себя фрейлиной.

Мы с Раннером переглянулись.

— Давно она фрейлиной стала?

— Недели три уж как. Раньше мы просто жили при королеве, во дворце.

Я кивнул, хотя она не видела.

У нас было несколько часов. Достаточно, если не тратить время на глупости.

Когда мы свернули в узкий переход между складом и конюшней, Раннер наконец не выдержал.

— Слушай, — сказал он тихо. — У казарм гвардии есть западный выход. Если поджечь сеновал рядом, они все туда ломанутся. Пока суета — мы сунемся через крышу, через внутренний двор, и прямо в зал.

Я посмотрел на него.

Раннер был хорошим бойцом. Одним из лучших, кого я видел. Но он думал, как гладиатор.

— Нет, — сказал я.

— Почему? Быстро и чисто.

— Потому что она узнает про пожар раньше, чем загорится сеновал, — ответил я. — Она не будет ждать, пока мы доберёмся до зала. Поставит Алариха перед собой на колени и прикажет гвардии нас убить.

Раннер помолчал.

— Что, просто доверишься этой девушке? — спросил он с лёгкой иронией.

— Нет. — Я остановился у стены и повернулся к нему. — У меня достаточно опыта чтобы знать, могу ли я ей довериться. Так вот — могу. Мы пойдём через грязные коридоры и кухни, понял? Там нитей меньше.

— А если она всё равно увидит?

— Тогда мы будем двумя людьми в ливреях, несущими что-нибудь тяжёлое. — ответил я, задумавшись. Кивнул на Дану, которая стояла в паре шагов и слушала. — Ты же знаешь, где взять одежду?

Дана подтвердила коротким кивком.

— Есть каморка у прачечной, — сказала она. — Там висят запасные ливреи для церемоний. Их не считают.

Раннер пожал плечами всем своим видом показывая, что не согласен. Но готов попробовать.

— Ладно. Допустим, мы дошли. Дальше что?

— Если убить её тело сейчас — нити не исчезнут. Они сгниют прямо внутри тех, к кому привязаны. Король, королева, советники, гвардия — все превратятся в пускающих слюни овощей. Это катастрофа.

Раннер нахмурился.

— Я помню. Как помню и то, что ты не собирался говорить. Не скажешь?

Я помолчал. Потом сказал:

— Нет, прости. Но попрошу тебя кое о чём… Что бы я не попросил — сделай, понял? Даже если тебе будет казаться это самым тупым поступком.

— О, такое мы любим, — произнёс Раннер, широко улыбнувшись.

— Веди, — сказал я Дане.

Вскоре мы были на месте.

Ливреи оказались тёмно-серыми, с серебряным шитьём на воротнике. Я натянул куртку поверх своей одежды и застегнул все крючки, удостоверившись, что татуировки пактов не видны. Ткань была накрахмаленной. Раннер молча влез в свою, но швы на плечах угрожающе затрещали — ливрея сидела на нём как мешок на медведе. В полутёмном коридоре это было терпимо.

Дана стояла у двери и сжимала руки перед собой. Пальцы побелели в суставах.

— Малый зал — второй поворот направо после кухни, — сказала она. — Там будет гвардеец у двери. Скажешь, что несёшь свечи для церемонии. Он привык к такому.

— Ты идёшь до двери в зал, — сказал я. — Внутрь — нет. Там ты уже помешаешь.

Она набрала воздух, чтобы возразить.

— Если я не выйду через десять минут после того, как закроется дверь, — перебил я, — бери сына и уходи через южные ворота. Не оглядывайся.

Дана закрыла рот. Потом коротко кивнула.

Мы пошли.

Коридор был узким, с низким сводчатым потолком, по которому тянулась копоть от факелов. Я нёс деревянный ящик с подсвечниками, который Дана вытащила из той же каморки. Раннер нёс второй.

На кухне нас никто не остановил. Поварята двигались между котлами и разделочными столами, не поднимая голов. Почему-то сильно пахло луком и горелым жиром — словно подконтрольные Заре люди перестали быть профессионалами. Один из поварят скользнул по нам взглядом и тут же вернулся к своей кастрюле — двое слуг с ящиками не стоили его внимания.

Гвардеец у двери в Малый зал был молодым. Он стоял с прямой спиной, но глаза скучали. Долгое дежурство у двери, за которой ничего не происходит, делает с людьми именно это.

— Свечи для церемонии, — сказал я ровно, не замедляя шаг.

Он перевёл взгляд на ящик.

— Проходите.

Дверь открылась.

Раннер без вопросов шагнул внутрь первым, давая мне секунду осмотреться с порога.

Малый зал был меньше, чем я ожидал от дворца. Вовсе не тронный зал с колоннадой и сотнями придворных — просто большая комната с высокими потолками и тяжёлыми шторами, задёрнутыми наглухо.

Несколько канделябров давали свет, который собирался лужами под потолком и почти не добирался до углов. В центре стоял длинный дубовый стол. За ним сидели советники. Человек двадцать — все в церемониальных одеждах и одинаково застывшими тупыми лицами.

На столе лежал документ.

Аларих стоял во главе стола с пером в руке.

— Вы уверены, ваше величество? — эти слова принадлежали Драконоборцу.

Солдат своего короля выглядел растерянно — человек, чьи руки были связаны верностью.

Рука Алариха была неподвижна. Он ждал — и делал это лишь потому что ему сказали ждать.

Королева Изольда сидела справа от него.

За её правым плечом стояла Зара.

Молодая женщина в простом сером платье, волосы убраны назад, руки спокойно сложены перед собой. Ничего примечательного. Идеальная фрейлина.

Но она смотрела на парадные двери в дальнем конце зала.

Она ждала удара оттуда.

Мы с Раннером шли вдоль стены с ящиками.

Я обогнул крайнего советника и встал в шеренгу у правой стены — тут уже стояло несколько слуг с церемониальными предметами. Отсюда до Зары было метров восемь. Прямая линия, между нами никого.

Она всё ещё смотрела на парадные двери.

Я медленно поставил ящик на пол у стены без единого звука. Выпрямился и потянулся к своему ядру.

Зверомор требовал только воли. Нужно лишь пару секунд, чтобы ударить. Заставить тварь сосредоточиться на защите и обернуться паучихой в попытке заблокировать мой стихийный удар.

Зара вздрогнула.

Её плечи на долю секунды поднялись. Руки сжались.

Паучиха медленно повернула голову.

Её взгляд нашёл меня раньше, чем я успел.

Никакого удивления или паники.

Она знала, что я здесь. Ждала именно этого.

Я просчитался.

Паучиха пустила того гонца Валентина Красногорского с конкретной целью — чтобы я решил, что смогу её перехитрить.

Но как?

Скрипнула тяжёлая дубовая створка.

Я скосил глаза. В зал, нарушив мой прямой приказ оставаться за дверью, неслышно скользнула Дана. Её лицо больше не было испуганным и растерянным.

Она медленно подошла к Заре, встала рядом с ней и широко, искренне и мёртво улыбнулась мне.

— Ты думал, что можешь пережать мою нить, Спектр? — липкий голос Зары потёк по залу как мёд. — Думал, что я не почувствую твои пальцы на своём разуме? Мы жрали вас тысячелетиями. Сожру и последнего.

Она небрежно шевельнула кистью.

Дана тут же выхватила из складок платья короткий стилет и приставила его к собственному горлу.

Гвардейцы у стен синхронно подняли алебарды. Четверо шагнули к Алариху. Четверо — к Изольде.

Лезвия легли к шеям монархов.