Я прохожу через французские окна в гостиную под звуки девичьего голоса, который без капли иронии насилует песню «I Will Survive» через караоке-автомат. В качестве сцены девица использует кресло «Честерфилд» цвета бычьей крови, датированное 1850 годом, пока подружки отчаянно пытаются вырвать у неё микрофон. Рядом, на журнальном столике, двое в смокингах и лошадиных масках вовсю чертят дорожки белого порошка. На ходу я продолжаю выдавливать из себя дежурную улыбку. В конце концов подруги певицы перехватывают её приемом из регби, и они вместе валятся на пол, отправляя белый порошок со стола в затяжной полет. Но девицу это ничуть не смущает: она просто продолжает выкладываться на полную, крича во всю глотку прямо с ковра.

В холле стоит точно такой же грохот: музыка валит из колонок «Сонос», подключенных к пульту диджея на улице, пока мимо бродят, болтают, бухают и трахаются гости и окровавленные мистеры Тумнусы12. Я поднимаюсь по лестнице, кожей ощущая, как сквозь балясины перил на меня пялятся десятки пар пучеглазых лошадиных глаз, словно насмехаясь своими вытянутыми резиновыми мордами и ушами. Некоторые маски приближаются почти вплотную, их головы кружатся и расплываются у меня перед глазами. Какие-то незнакомцы в забрызганных кровью масках лезут обниматься, выкрикивая приветствия, и мне начинает казаться, что я задыхаюсь.

Моя цель — ванная комната, расположенная дальше всего от этой толпы, прямо возле наших спален. Там меньше шансов, что меня кто-нибудь прервет. Наконец я добираюсь до заветной двери, проскальзываю внутрь и щелкаю замком. В эту ванную ведут еще две двери — одна из комнаты Тима, а другая из спальни с противоположной стороны, — так что я проверяю их обе, прежде чем официально разрешить себе расплакаться. Вот только слёзы не идут. Ощущение такое, словно я загнала их слишком глубоко внутрь, и они просто всосались обратно в мои органы через осмос.

Здесь темно, но я не включаю свет, просто разглядываю свое отражение в зеркале в золоченой раме при колеблющемся свете пылающих на улице факелов. Я сползаю на черно-белый каменный пол, прислонившись спиной к ванне на львиных лапах, стоящей в самом центре комнаты. Головокружение накатывает каждый раз, стоит мне вспомнить слова Мадлен или то, как Хьюго ворковал с той девчонкой. Это похоже на морскую болезнь, на приступ паники, от которой всё вокруг движется ходуном. От неё даже эти вековые полы кажутся зыбкими.

Что, если Мадлен всегда будет крутиться где-то рядом, пытаясь меня уничтожить? Мои друзья решили, что за головы отвечает Саймон, и со спокойной душой двинулись тусить дальше. Похоже, я единственная, кто ставит это под сомнение. Впрочем, я понимаю, что до завтрашнего дня всё равно придется подождать. Здесь слишком много народу, и кто-нибудь может случайно услышать, что нам есть что скрывать. К тому же Хьюго, судя по всему, слишком занят своей новой подружкой, чтобы обсуждать со мной шантажистов.

Раздается грохот — радиоприемник, стоявший на бортике, падает в пустую ванну. Я оставляю его там: голова кружится так сильно, что подняться на ноги выше моих сил. Что ж, по крайней мере, вечеринка удалась. Все развлекаются. Мне даже не приходится вбивать название Д'Олобелль целиком в поисковую строку телефона, чтобы на экране высветился хэштег#DolobelleSeverance. Там уже красуется больше двух сотен отмеченных фотографий и видеороликов, на которых кровь хлещет из свиной головы прямо в бассейн. Я кликаю по первому попавшемуся, но вай-фай в Д'Олобелль жутко тормозит — видимо, из-за того, что куча народу прямо сейчас обновляет свои снэпчаты. Связь здесь ловит паршиво. Но единственный альтернативный способ связаться с внешним миром — это воспользоваться одним из старых стационарных телефонов, которыми сто лет никто не пользуется. Никто, кроме папочки во время его второго романа на стороне. Он-то наивно полагал, что действует тайно, но мамочке стоило всего лишь снять трубку параллельного телефона в другой комнате, чтобы получить все необходимые доказательства и обобрать его до нитки при разводе.

Я еще какое-то время гипнотизирую взглядом чертово колесико загрузки, а затем сдаюсь, закрываю приложение и поднимаюсь с пола. Оперевшись о край раковины, я пристально вглядываюсь в собственные глаза в зеркале. Осыпавшиеся черные крупицы туши уже начали оставлять под ними темные дорожки. Я прижимаю указательный палец с красным маникюром к уголку глаза и аккуратно веду в сторону, собирая мелкие чешуйки на кончик пальца. Никому не нужно выглядеть как панда на собственной вечеринке. Тем же красным ногтем я провожу по контуру губ, убирая поплывшую помаду. Затем отстраняю руку, разглядывая скопившуюся на коже красно-черную массу. Я тянусь за салфеткой, стираю этот яркий след косметики о белую бумагу, после чего комкаю её и бросаю в урну под раковиной.

— Ну же, Иви, — шепчу я, глядя на свое безупречное лицо. — Соберись.

Расправив плечи, я отхожу от раковины, уверенно встаю на ноги и направляюсь прочь из ванной обратно на вечеринку, которая бушует снаружи.

В столовой люди вовсю беснуются прямо на «столе Генриха VIII», пребывая в самых разных стадиях блуда и алкогольного беспамятства, пока над их головами раскачивается чучело отрубленной головы Анны Болейн из папье-маше. Свет приглушен настолько, что разобрать, кто есть кто, практически невозможно.

Какой-то парень в маске оленя увлеченно беседует с оленьей головой, висящей на стене. И лишь когда он отходит, бросив на прощание своему рогатому собеседнику пару сентиментальных фраз, я замечаю собственный детский портрет. Холст пробит прямо по центру моего пятилетнего лица: из правого глаза торчат огромные золотые ножницы.

По четырем углам портрета приколоты четыре фотографии, намертво зафиксированные красными дротиками для дартса. Хьюго, Тим, СиСи и Джесс. На каждом лице нарисована мишень. На каждом, кроме Тима. Снимок Тима просто перечеркнут жирным крестом. Под ножницами прижата записка. Я выдергиваю их, чтобы рассмотреть текст поближе, отчего на портрете остается зиять жуткая рваная дыра.

Мэри, Мэри, упрямица Мэри,

Как растет твой сад?

Серебром колокольчиков, россыпью ракушек,

Да подсадными утками, что выстроились в ряд.

Кажется, никто вокруг ничего не заметил. Уж точно ни один из присутствующих в этой комнате не выглядит способным на такое. Я быстро фотографирую записку и рассылаю её ребятам, после чего один за другим выдергиваю дротики, пока их никто не забрал. Собрав фотографии, я прячу их в стоящую на каминной полке вазу. Мне нужно срочно отыскать остальных. Они должны узнать, что Саймон здесь ни при чем. Что всё это куда более зловеще, чем его дурацкие шутки. Уж этого-то доказательства им должно хватить с головой?

Я стою в патио, лихорадочно сканируя толпу в поисках Хьюго, Тима, Джесс или СиСи. Хоть кого-нибудь из них. Вокруг меня люди отрываются на полную катушку. Их громоподобные голоса и громкий, безумный хохот окончательно дезориентируют меня. Любой из этих упоротых гостей мог сотворить такое с моим портретом.

Вдруг со стороны леса раздается пронзительный крик. Поначалу он кажется совсем тихим и незначительным. Думаю, я расслышала его из общего шума только из-за своего состояния предельной бдительности. Гости вокруг уж точно ничего не замечают, пока этот крик не перерастает в истошный рев, буквально разрезающий вечеринку напополам. Из-за деревьев вылетает Тим и несется по лужайке сквозь толпу людей — абсолютно голый, прикрывая пах одной рукой. Его крик звучит настолько дико, что от него кровь стынет в жилах. Он пытается что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывается лишь невнятный хриплый набор звуков.

Он несется к бассейну с такой неистовой решимостью, что гости вечеринки сами поспешно уступают ему дорогу. С разбегу он прыгает к воде, и бассейн мгновенно пустеет: люди судорожно карабкаются на бортики, явно не желая разделять водные процедуры с тем безумием, что сейчас здесь творится. Тим зависает в воздухе над водой — кажется, это длится целую вечность, хотя на деле занимает долю секунды, — а затем перелетает бассейн и с размаху приземляется прямо на гигантскую свиную голову. Конструкция опасно раскачивается, пока Тим мертвой хваткой цепляется за свиной пятак. Он продолжает истошно орать и вопить, выставив напоказ голый зад и широко растопырив ноги. Из всей одежды на нем остались только белые спортивные носки.

Диджей оперативно переключает трек, и над усадьбой разносится песня Майли Сайрус «Wrecking Ball», под аккомпанемент которой Тим продолжает беспомощно раскачиваться на этой туше. Однокурсники вовсю снимают его на видео. Прямо в тот момент, когда свиная голова издает оглушительный металлический скрежет, я наконец разбираю слова, которые Тим так отчаянно выкрикивает.

— Мой чле-е-ен! — надрывается он, идеально попадая в ноты «Wrecking Ball».

Раздается громкий металлический щелчок: цепь, удерживающая гигантскую голову, лопается. Паника Тима выходит на новый уровень. Весь Д'Олобелль замирает, наблюдая, как этот импровизированный шар для сноса зданий падает с двухметровой высоты прямо в бассейн. В стороны разлетаются фонтаны багровой воды, окатывая тех, кто не успел отбежать достаточно далеко. Пространство взрывается гулом голосов, пока несчастный Тим уныло восседает верхом на свиной голове, а Майли Сайрус на заднем плане завывает о том, как её оставили сгорать в огне.

— Чувак! — кричит СиСи. — Что стряслось?

Джесс вырастает рядом с СиСи, и я присоединяюсь к ним у самого края бассейна. Мы смотрим на Тима, который буквально застыл на уходящей под воду конструкции: пристыженный, поджав ноги и прикрывая руками свое несчастное достоинство.

— О боже, да не смотрите вы на меня! — орет он, пожалуй, впервые в своей жизни.

— Тим! — шипит Джесс. — Что ты натворил?

— Что Я натворил?! Что Я натворил?! Тут скорее вопрос в том, что со МНОЙ сотворили!

Он на мгновение деликатно убирает руку от паха — так, чтобы никто, кроме нас, этого не увидел. Я тут же мысленно умоляю его немедленно прикрыть этот ярко-красный, полыхающий кошмар.

— ОНО ГОРИТ, МАМОЧКА! ОНО ГОРИТ!!! — со слезами на глазах вопит он мне. — Я без понятия, что произошло! Сначала просто заныло, а потом… — Тим красноречиво указывает на свой воспаленный багровый агрегат, после чего поспешно прячет его обратно. — Мне срочно нужно было опустить его в воду!

Я чувствую, как телефон в моей руке начинает вибрировать, и одновременно слышу писк мобильников СиСи и Джесс. Мы переглядываемся, а затем опускаем глаза на экраны, где светится сообщение с неизвестного номера.

Всего два эмодзи: утка и пламя.

Громкий рев мотора, раскатившийся по газону, заставляет нас обернуться: из чащи леса появляются слепящие огни фар квадроцикла Хьюго. Я отчетливо вижу его силуэт — он стоит во весь рост и на бешеной скорости несется прямо к вечеринке, прижав к губам мегафон.

— ТИМОТИ! Я ИДУ НА ПОМОЩЬ! Я СПАСУ ТЕБЯ! — орет он.

— ХА-А-ААА-А-ГС!! МОЙ ЧЛЕ-Е-Е… — вопит в ответ Тим, но его крик обрывается на полуслове, когда квадроцикл на полном ходу врезается в дерево.

Ощущение такое, словно я наблюдаю за происходящим в замедленной съемке.

— ХЬЮГО! — я пулей лечу через лужайку к пульсирующим вспышкам фар разбитого квадроцикла. — ХЬЮГО!!!

На мгновение повисает мертвая тишина, которую тут же разрывает грохот эхом прокатившегося по поместью взрыва. Квадроцикл мгновенно превращается в ревущий огненный столб — высокий, пронзительно яркий; пламя лижет черное небо, стремясь дотянуться до самых звезд. Чьи-то руки крепко держат меня, не пуская вперед, но я не соображаю, кто это. Я просто знаю, что исхожу диким криком, а весь остальной мир стремительно отдаляется и исчезает.

Восемнадцать месяцев назад

— Ты слышала новости? — Джесс с разбегу плюхается на мою кровать. — Господи, ну ты и бледная, с тобой всё в порядке?

Я разворачиваю стул, отрываясь от ноутбука. Последние три часа я просидела, сгорбившись за столом в желтом луче лампы, отчаянно пытаясь отыскать хоть какой-то смысл в пьесе «В ожидании Годо».

— Пытаюсь подготовиться к прослушиванию в RADA, — вздыхаю я. — Мне нужно вызубрить этот текст до последней запятой. Единственный способ вжиться в роль — это понять её до глубины души. — Я театрально развожу руки, пародируя нашу преподавательницу по актерскому мастерству.

— Ладно, дорогуша, это уже чересчур даже для тебя. У тебя ведь еще даже даты прослушивания нет. Может, тебе стоит покурить травки и немного расслабиться? — предлагает Джесс, открывая блеск для губ на моей прикроватной тумбочке и критически оценивая оттенок.

— Не думаю, что это поможет, — вздыхаю я, присаживаясь на кровать рядом с ней. — Так что там за новости?

Внезапно раздавшийся с улицы хруст гравия под колесами подъезжающего автомобиля заставляет Джесс подскочить и подбежать к окну.

— О боже, кажется, она приехала! — вскрикивает она.

Внизу, разрезая темноту, желтые фары черного «Бентли» с тонированными стеклами заливают светом подъездную дорожку. Мы устраиваемся на мягком сиденье у подоконника, затаив дыхание.

— Новенькая! — сияет Джесс, и мы обе приникаем ближе к стеклу.

— В нашем классе? Посреди семестра? — недоумеваю я.

Джесс округляет глаза и кивает:

— Интригует, правда?

— Что ты о ней знаешь? — спрашиваю я, наблюдая, как наша наставница, миссис Хоршем, направляется к машине.

— Она из Нью-Йорка. — Джесс вытягивает клубничный мармеладный шнурок из пачки на моем подоконнике и рассеянно жует его, приковав взгляд к происходящему внизу. — Её отец какой-то музыкальный продюсер. Его прислали сюда работать над телешоу, ну и он прихватил её с собой. Она будет жить в той пустой комнате по соседству с моей. Я как раз зашла, когда миссис Х. наводила там порядок.

— И сколько времени ты собиралась скрывать это от меня?

— Да я буквально сразу к тебе прибежала! — протестует Джесс. — Ты бы и сама заметила, если бы не была так увлечена своим покойным бойфрендом Беккетом.

Шофер уже вышел из машины и замер у одной из задних пассажирских дверей. Я забираю у Джесс один клубничный шнурок и принимаюсь жевать за компанию, глядя, как мужчина открывает дверцу.

После того, что показалось нам вечностью — и заняло половину мармеладинки, — из салона автомобиля показывается длинная нога в сапоге до колена, натянутом поверх синих джинсов. Следом плавно появляется и всё остальное: короткая черная куртка, длинные светлые волосы с безупречным объемом от стайлера «Дайсон» и блеском, который бывает только у тех, кто религиозно принимает омега-кислоты. Единственным звуком в нашей комнате, пока мы с Джесс вжимаемся лицами в стекло, становится её судорожный вздох вместе с недожеванным шнурком.

Миссис Хоршем протягивает руку для приветствия, но вместо этого новенькая резко подается вперед и крепко её обнимает. Они направляются к парадной двери, и в самый последний момент блондинка поднимает глаза вверх. Мы пригибаемся, но с большим опозданием.

— Черт, по-моему, она спалила, что мы подглядываем, — паникует Джесс. — Теперь решит, что мы какие-то криповые сталкерши.

— Да ничего она не решит, — отрезаю я. — Она подумает, что мы держим ситуацию под контролем. Это даже хорошо. Если она не дура, то сразу поймет, кто здесь главный.

— Она идет! — шепчет Джесс и ныряет ко мне на кровать, едва в коридоре раздается эхо двух пар шагов.

— Вот здесь ты и будешь жить. Я так понимаю, твой отец планирует изредка навещать тебя по выходным? — разносится заливистый голос миссис Х.

— Вряд ли, — фыркает голос с американским акцентом в ответ. — Он будет слишком занят лондонскими цыпочками, чтобы вспоминать о дочери.

Я буквально сквозь стены чувствую, как миссис Х. неловко от этих слов. Так и вижу, как она заливается краской, отчаянно пытаясь не встречаться с девчонкой взглядом и мило замять тему. Мы с Джесс принимаем максимально расслабленные позы на кровати — ложимся на живот, задрав ноги в воздух, — ровно в тот момент, когда миссис Х. стучит в мою дверь.

— Девочки? — Её мягкий голос звучит вопросительно, когда она заглядывает в комнату. — Я хочу вас кое с кем познакомить! Эмбер, это Иви Д'Олобелль и Джессика Рэтборн. Иви, Джесс, это наша новая ученица Эмбер Гоулетт. Эмбер, твоя комната будет прямо рядом с комнатой Джессики, то есть сразу вот за этой.

— Привет! — говорю я, стараясь выдать свою самую непринужденную и классную улыбку. — Добро пожаловать!

— Добро пожаловать в Полигимния-хаус13! — с очаровательной готовностью подхватывает Джесс.

— Я уверена, что девочки присмотрят за тобой, — воркует миссис Х. — Они знают здесь абсолютно всех и обо всем на свете. Держись их, и точно не пропадешь.

Скрывать не стану, меня слегка задевает то, что миссис Х. даже не поинтересовалась моим мнением, прежде чем вешать на нас роль «старших сестер» для новенькой. Я вообще-то занятая женщина. Эмбер улыбается, и когда её губы приоткрываются, меня прямо-таки слепит белизна её зубов.

— Ну конечно! — восклицает Джесс. — Просто стучи ко мне в дверь в любое время, когда захочешь!

— И ко мне тоже! — добавляю я. — Джесс обычно всё равно тусуется в моей комнате.

— Супер, — бросает Эмбер, но её лицо мгновенно мрачнеет, а глаза становятся стеклянными. — Я безумно скучаю по своим девчонкам. В старой школе у нас была очень сплоченная компания. Я так зла, что мне пришлось их бросить.

— Оу, бедняжка! — Джесс сочувственно приобнимает Эмбер за плечи. — Представляю, как ты тоскуешь по дому! Но ты не переживай! Теперь у тебя есть мы!

Я чувствую, как внутри начинает подниматься волна ревности. Я изо всех сил пытаюсь подавить это чувство, напоминая себе, что она оставила позади всю свою привычную жизнь. Ей нужны наши помощь и забота.

Поместье Д'Олобелль, 4 июля 1965 года

Каждое утро я просыпаюсь от солнечного света, от этой желтой благодати, которая радует нас уже целую вечность. И все же меня не покидает это угнетающее чувство страха и ужаса. Прошло два дня с тех пор, как с Руфусом произошел несчастный случай, а я до сих пор испытываю потребность наблюдать за ним и поражаюсь тому, что он практически не пострадал, если не считать сломанной ноги. Я снова и снова прокручиваю в голове, как загорелся трактор. Мы все смотрели на это в полном ужасе, находясь слишком далеко, чтобы помочь ему. А затем наступил тот леденящий душу момент, когда он сбросился с огромной высоты трактора. Никто не был уверен, прорвется ли он сквозь пламя и сможет ли выжить. Но он справился, и пострадала только его нога.

Теперь я знаю, что авария была вызвана технической неполадкой, потому что из трактора подтекал бензин и проскочила искра. Случайность и совпадение, как называют это остальные. Но я ничего не могу поделать с мыслями о проклятии. Я оглядываюсь через плечо при каждом своем движении, словно этот дом может поймать меня. Словно все это вполне может стать началом чего-то еще более страшного. Разумеется, Августус уже продал эту историю в местную газету, преподнеся ее как своего рода доказательство того, что мы опасны.