Мой двоюродный брат Патрик открывает дверь в банном халате.

По крайней мере, ядумаю, что это мой двоюродный брат, но выглядит он совсем не так, как я ожидала. Жидкие каштановые волосы ниже ушей, а между зубами торчит зубочистка. Маленькие тёмные глаза, как семечки арбуза, скользят по мне так, что мне хочется надеть пальто. Хотя сейчас июнь.

А ещё больше хочется, чтобы я ошиблась дверью.

— Мина Саттон?

Все мои надежды на то, что я ошиблась дверью, испаряются.

— Эм… да. Привет. Ты Патрик? Мы говорили по телефону о...

— Не-а, я Рэндалл, друг Патрика. Он сказал, что ты сегодня придёшь, вот я и решил тебя встретить. Он разрешил мне тут немного перекантоваться.

У меня неприятно покалывает в затылке.

— Правда? Он ничего не говорил о том, что в доме будет кто-то ещё.

— Да, всё получилось в последний момент. Меня выселили из квартиры, нужно было срочно найти, где пожить. Но не переживай, мешать тебе не буду.

Я делаю шаг назад. Улыбка Рэндалла говорит об обратном, ему бы как раз очень хотелось мне помешать.

— Проходи, — говорит он.

Я заглядываю мимо него в дом Розали, колеблясь.

И то, что я вижу, заставляет меня широко раскрыть глаза. Горы хлама возвышаются на каждой свободной поверхности, будто оживший эпизод «Собирателей». И чёрт возьми, Кейт была права — тут пахнет кошками. Такими, которых никогда не выпускают на улицу.

У меня холодеет в животе. Что это вообще такое? Я соглашалась распродать имущество, а не разбирать годы накопленного барахла.

Рэндалл перекатывает зубочистку между коренными зубами и ухмыляется.

— Пат оставил на кухне мешки для мусора. Надо сказать, работы у тебя тут непочатый край.

Я сглатываю. Господи. Это совсем не то, что я представляла. Ни Рэндалл, ни дом — вообще ничего.

— Думаю, произошла ошибка, — мой голос становится тонким, как нитка. — Я соглашалась на распродажу имущества, а не на сортировку мусора.

Рэндалл пожимает плечами. — А в чём разница?

Я снова заглядываю внутрь. В углу комнаты куча выброшенных крышек от бутылок осыпается на ковёр. На сломанном журнальном столике аквариум, зажатый между башнями газет, доверху заполнен разбитыми ракушками.

— Патрику нужна бригада уборщиков, а не я. Передай ему, что мне жаль, но это совсем не то, на что я соглашалась.

Я разворачиваюсь, молясь, чтобы Майкл ещё не уехал.

— Эй, ты куда? — пухлая рука Рэндалла сжимает меня за предплечье. — Ты не можешь просто уйти.

— Ещё как могу! — взвизгиваю я. — Отпусти меня!

Я пытаюсь вырваться, но я маленькая, а онсовсем нет.

— Нет, — в его голосе появляется отчаяние. — Пат решит, что я тебя спугнул, выгонит меня, и куда мне тогда идти?

— Не знаю. Может, тебе самому стоит взяться за эту работу.

По мышцам пробегает электричество, но сколько бы сил я ни вкладывала в попытку вырваться, хватка Рэндалла только крепнет.

— Да ладно, — ноет он. — Ты что, думаешь, я хочу разбирать весь этот хлам?

Паника нарастает. Я дёргаюсь сильнее, и в голове только одна мысль: Кейт была права, просто заподозрила не того человека, а тот, с кем мне стоило остаться в машине, уже, наверное...

Здесь.

В нос ударяет запах дождя. Майкл появляется будто из ниоткуда и резко дёргает меня к себе, освобождая. Он оттаскивает меня назад и встаёт между мной и домом так, словно собирается прикрыть меня от пули.

— Какого чёрта? — рычит он. — Она сказала отпустить её так громко, что я услышал из машины. Ты что творишь?

Рэндалл вскидывает руки.

— Эй, чувак, спокойно. Это твоя девушка? Я ничего такого не имел в виду, если что.

Майкл оскаливается. — То естьесли бы не это, ты бы что-то имел в виду?

Рэндалл замирает, растерянный.

— Эм… нет?

Рычание Майкла только усиливается, глаза вспыхивают, как угли. За последние три часа ничто не говорило о том, что в нём есть такая злость, но почему-то она меня совсем не пугает. Наоборот, я чувствую себя в безопасности.

Рэндалл выходит на крыльцо.

— Слушай, чувак, она же должна...

Майкл тычет в него пальцем.

— Если ты ещё раз к ней подойдёшь, я сделаю так, что эта зубочистка станет постоянной частью твоего лица.

Рэндалл отшатывается, явно не зная, что сказать.

Майкл стоит, тяжело дыша. Я подхожу и обхватываю его запястье. Его кулаки сжаты, мышцы на предплечьях выступают, как канаты.

— Пойдём, — говорю я. — Он того не стоит.

Он оборачивается ко мне, прядь волос падает ему на глаз. Моё сердце замирает. Чёрт, какой же он высокий.

Просто раньше я не стояла рядом с ним вот так. Так близко.

— Ты здесь не останешься, — глухо говорит он.

— Нет. Точно нет.

— Эй, — встревает Рэндалл. — А что мне сказать...

Майкл снова указывает на него.

— Мне всё равно. Просто уйди, чувак. Это не наша проблема.

Я не оглядываюсь, чтобы увидеть реакцию Рэндалла, но слышу, как захлопывается дверь, когда Майкл ведёт меня обратно к машине.

Мне бы выдохнуть с облегчением, но он останавливает меня у «Ауди» и смотрит так пристально, что я забываю, как дышать. Если раньше я называла его притягательным, то сейчас он становится чем-то совсем другим. Румянец от солнца на моих щеках и гул газонокосилки за квартал исчезают. Есть только я и он, этот незнакомец, который совсем не ощущается чужим, который без колебаний пришёл мне на помощь.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да. — Странно, но рядом с ним это правда. — Аты?

— Ну, я только что сказал мужику у его же дома, чтобы он отвалил от меня. — Он перекатывает плечи, будто пытаясь стряхнуть злость. — Для меня это ново. Отзывы пока противоречивые.

Я улыбаюсь уголком губ.

— Ты ещё сказал, что превратишь зубочистку в постоянную часть его лица. Если честно, я вообще не понимаю, что это значит.

— Я тоже. Но он выглядел так, будто сейчас обмочится, так что считаю это победой.

Я хихикаю. Звук выходит странный, тонкий, и я думаю — может, это нервы? Если да, то почему мне так спокойно?

Майкл бросает напряжённый взгляд на дом.

— Что это вообще за место? Ты говорила, что у тебя тут родственники, но когда тот парень схватил тебя, ты выглядела… напуганной. Ты ведь правда не его родственница?

— Нет. Моя двоюродная тётя умерла пару месяцев назад, и её внук нанял меня, чтобы я устроила аукцион её имущества. Только Патрик не сказал, что дом в таком состоянии. И что его друг будет жить со мной. Я должна былапровести тут месяц и заработать на билет. Но теперь… — Я запинаюсь, не находя слов.

— Ты про билет в Грецию? — уточняет он.

— Да. — Моё дыхание сбивается, когда мечта, к которой я была так близка, отдаляется. — У меня хватает денег, чтобы пожить в Афинах, но не хватает, чтобы туда добраться. И… Боже. Я понятия не имею, что теперь делать. Разве что написать Патрику и сказать, что эта работа мне не подходит.

Брови Майкла сходятся.

— Ну, тебе ведь нужен только билет, верно? — Он вытаскивает телефон из заднего кармана и начинает быстро печатать.

— Да, но… Что ты делаешь?

— Бронирую тебе рейс. Есть вылет из Си-Тэка сегодня в 23:11 с пересадкой в Хитроу. Подойдёт?

Мне кажется, что я сошла с ума. Илион.

— Что? Нет. Ты не можешь. Ты не можешь просто… купить мне билет.

— Почему?

— Ты меня даже не знаешь.

— Ещё как знаю. — Его пальцы замирают. Когда он поднимает глаза, в них вспыхивает что-то яростное. — И, кроме того, я не оставлю тебя здесь с этим парнем. И не позволю тебе попасть в ещё одну такую же ситуацию с каким-нибудь другим придурком.

— Убери телефон.

— Почему?

— Потому что… — Я судорожно ищу объяснение. — Я должназаработать. Грецию, всю эту поездку… Если я не добьюсь этого собственными силами, всё потеряет смысл.

Его челюсть напрягается, но в глазах вспыхивает уважение.

— Ну надо же. — Он убирает телефон. — Тогда какие у нас варианты?

Это «у нас» выбивает меня из колеи. Вся эта безумная, невероятная ситуация выбивает меня из колеи. За несколько часов этот человек заставил меня пересмотреть всю мою жизнь, и теперь я просто смотрю на него, пока он ждёт ответа.

— Я не понимаю, — говорю я.

— Что?

— Тебя. Я тебя не понимаю. Я едва знаю тебя, а ты возишь меня в поездки, спасаешь от агрессивных типов и пытаешься купить мне билет за границу. Всё, что говорили Сара и Брук, оказывается полной противоположностью правде.

Его глаза вспыхивают.

— Сара? И Брук? Откуда ты вообще их знаешь?

— Я не знаю их. Мы просто на секунду пересеклись. В доме у моря, когда я искала тебя.

— Хм. — Он несколько раз моргает. — Удивлён, что ты вообще дошла до парковки, если они первыми до тебя добрались. Что они сказали?

Я прикусываю губу.

— Что ты вёл себя странно последний месяц. Избегал всех.

Его взгляд уходит в сторону. — Ага. Ну, это чистая правда.

Когда он не продолжает, мне хочется спросить подробнее, но после того, чем он поделился в машине, это кажется почти… нечестным.

— Что ещё? — спрашивает он.

— Эм… что ты засранец.

— О. — Он медленно кивает. — Ну, и тут они тоже не ошиблись.

Я выдыхаю и делаю шаг ближе. Не знаю почему, кроме того, что он каким-то образом удерживает меня на месте.

— Но со мной ты был полной противоположностью засранца.

— Стобой. — Он обхватывает ладонью мой локоть и тянет, мягко, почти нерешительно. — Но ты другая.

Я пытаюсь придерживаться логики, но чувствую, как внутри меня что-то меняется.

— Как ты можешь так говорить? Ты знаешь меня всего один день.

— Это было бы очевидно любому, у кого есть мозги. — Он резко выдыхает. — Я только что пытался купить тебе авиабилет за две тысячи двести долларов, а тыне позволила. Даже если забыть обо всей поездке в машине до этого, одно это уже говорит само за себя.

Мои губы приоткрываются на долгом вдохе. Боже, он так близко. И такой высокий. И его запах кружит мне голову. Его пальцы скользят по моему локтю, и внутри меня всё становится одновременно мягким и наэлектризованным. В центре тела нарастает гул, будто я стою под высоковольтными проводами, и ток просачивается мне под кожу.

— Ты спрашивал, почему я никогда не покидала страну, — говорю я. — И почему моя мама такая опекающая.

Он замирает. — Спрашивал.

Правда поднимается сама. В этот раз это легко. Самое лёгкое, что я когда-либо делала.

— Потому что мой брат умер. В день, когда я родилась. В Ирландии.

Дыхание Майкла обрывается.

— Что?

— Да. Моя мама была на седьмом месяце беременности. Моему брату, Джасперу, было два года. Они с папой повезли его в Европу, решив, что это будет их последнее большое путешествие перед моим рождением. Но Джаспер заболел. Сначала просто температура и рвота — родители решили, что это пищевое отравление. Потом ему стало хуже. Они всё-таки повезли его в клинику, но врач сказал, что это желудочный вирус, и отправил их домой. Только Джасперу становилось всё хуже, и когда все поняли, что дело серьёзнее, у него уже разорвался аппендикс. Его срочно доставили в больницу, но… было слишком поздно.

Взгляд Майкла впивается в меня.

Я тяжело сглатываю.

— Кажется, такое редко бывает у таких маленьких детей, но мама уверена, что если бы мы были дома, врачи сразу бы всё заметили. Конечно, невозможно знать наверняка. Но кто знает. Может, она и права.

Большой палец Майкла мягко описывает круг на моём локте, поддерживая.

— Родители почти никогда не говорят о том, что было дальше, но, думаю, мама была в шоке, потому что я родилась позже в ту же ночь. В той же больнице, где умер Джаспер. Врачи говорят, что это одна из причин, почему я такая маленькая — я родилась на девять недель раньше срока. Провела два месяца в реанимации для новорождённых, прежде чем родители смогли забрать меня домой. И с тех пор…

Его губы сжимаются.

— Они боятся уезжать из страны? Боятся отпускатьтебя?

— Да. — Я моргаю, прогоняя слёзы. Не помню, чтобы когда-нибудь говорила об этом так открыто. — Долгое время я думала, что они со временем справятся, но в десятом классе одна из моих лучших подруг поехала по обмену в Коста-Рику и не вернулась. Она каталась на зиплайне в джунглях и неправильно пристегнула страховку. Она упала.

Он медленно, с ужасом моргает.

— Для моих родителей это стало абсолютным доказательством. Их страх ожил. И поэтому я никуда не ездила. Я просто прожила свою жизнь… Прожила её…

Уголки его губ опускаются.

— Скованная чужими страхами?

Что-то сжимается у меня в груди. — Да. Именно так. Точно так.

— Значит, в душе ты кочевница. Но по необходимости — неподвижная.

Я не могу удержаться, мне нужно прикоснуться к нему. Будто что-то тянет меня, приказывает положить ладонь ему на грудь. Глухие удары его сердца под моими пальцами ощущаются как возвращение в дом, в котором я никогда раньше не была.

Это странное чувство, какая-то магия, которую я видела в кино, но никогда не думала, что она бывает на самом деле. Люди не чувствуют такого притяжения к совершенно незнакомым.

Ноя чувствую. И оно берёт меня за руку, тянет туда, где опасно, роскошно и прекрасно. Глядя в эту бирюзовую глубину, я решаю, что нырну в этот океан с головой, если Майкл позволит. По крайней мере, пока не придумаю, как добраться до Греции.

— Спасибо, — говорит он. — За то, что доверилась мне.

Я киваю, поражаясь, насколько этот ответ лучше того, что дала ему я.

Его пальцы скользят к моей щеке.

— Я хочу отвезти тебя кое-куда. Прямо сейчас. Ты позволишь?

Сомнение даже не шевелится. — Куда угодно. Хоть на грёбаную Луну.

Его прикосновение задерживается, а тишина говорит больше любых слов. Когда мы, наконец, заключаем какой-то немой договор взглядами, Майкл снова закидывает мою сумку в «Ауди». Мы садимся в машину, возвращаясь в прохладную, безопасную тишину кондиционера.

— Ты точно не хочешь тот билет? — говорит он. — Потому что сегодня в одиннадцать одиннадцать твоя жизнь может полностью измениться.

Забавно. Почти всё, что я когда-либо делала, было окрашено сомнением, но сейчас оно стихло. Заснуло, пока я раскрывала свои тайны.

— Надеюсь, изменится. Просто я не уверена, что для этого мне обязательно нужно садиться в самолёт.

К моему изумлению, его щёки слегка розовеют.

Вот это да. Он краснеет. Я заставила Адониса покраснеть.

— Ладно, тогда. — Он прочищает горло. — Это займёт время, так что мы можем вернуться поздно. Но завтра разберёмся, что с тобой делать дальше.

— Завтра? — Я тихо смеюсь, и по венам разливается новое, тёплое чувство. — Ты разве не слышал? Такого не существует.

— Господи. Ты же маленькая ведьма. — Он вставляет ключ в зажигание. — Ты правда разобьёшь мне сердце, да?

Я улыбаюсь, пока он выезжает обратно на шоссе. Без сомнений, это был самый странный день в моей жизни, но мне хочется ещё. Хочется выпить каждую минуту до дна, с головой броситься в жизнь и посмотреть, куда она меня приведёт.

Свобода этого чувства опьяняет.

— Думаю, мы узнаем, — говорю я. — Правда?