Это всего лишь ещё один обычный день. Очередной поход за продуктами, зажатый между сдачей одежды на благотворительность и получением химчистки за эту неделю.

Флуоресцентные лампы в магазине тихо потрескивают над головой. Я медленно продвигаюсь в очереди к кассе, а мысли лениво считают время: сколько уйдёт на то, чтобы довезти продукты и вещи из химчистки домой. Ещё нужно успеть отвезти машину в автосервис до закрытия.

Не то чтобы с моим Genesis были проблемы, но утром Майкл вышел за мной в гараж и спросил, давно ли Свен осматривал машину. Мой муж настаивает на регулярных визитах в самый дорогой сервис в Сигроув якобы потому, что только Свен делает «проверку безопасности автомобиля» из 24-х пунктов, которой нет в других местах.

Мне это не особо нравится. Эти визиты всегда оставляют меня без машины на целый день. Но есть и худшие вещи, на которых Майкл мог бы зацикливаться, кроме моей безопасности, так что я подыгрываю ему, хотя и жалею, что он выбрал именно сегодня, чтобы напомнить. У меня на этой неделе срок сдачи статьи — про новую линзу для промывания глаз, которая станет альтернативой стандартной линзе Моргана. Впрочем, я могу отложить её до завтра, если сумею так долго сдерживать своё воодушевление.

Женщина передо мной расплачивается, и я толкаю тележку вперёд. Как всегда, заключаю с собой сделку: если я не посмотрю на стойку с журналами, то после ужина можно будет съесть миску карамельного попкорна.

Я заключаю эту сделку каждый раз. Майклу я никогда не признавалась, но мне требуется немалое усилие, чтобы не пожирать глазами залитые цветом обложки с заголовками вроде «Лучшие карибские острова, где можно потеряться» или «Куда поехать: месяц за месяцем».

Сегодня это даётся труднее обычного. Я вкатываю тележку в проход, выкладываю продукты на ленту, а журналы словно прожигают мне спину горячим взглядом.

Я ставлю галлон молока и пытаюсь решить, что приготовить на ужин. Вместо этого начинаю размышлять, кто вообще придумывает эти заголовки. Воображение рисует женщину в номере французского отеля, выходящую на балкон с чашкой кофе, под щебет птиц.

Что, конечно, глупо. Писать о путешествиях не может быть настолько гламурно. На самом деле у этих людей, наверное, жизнь состоит из потерянного багажа и задержанных рейсов, солнечных ожогов на всё тело и забытых в автобусах дорогих сердцу вещах.

Я перекладываю упаковку органической клубники. Мне стоит радоваться, что я так и не поехала в Грецию. Я ненавижу солнечные ожоги. Лучше уж работа в «Ежемесячнике медицинских устройств», которую можно делать, не выходя из гостиной.

Продукты заканчиваются, и всё моё внимание сосредотачивается на ленте. Ж-ж-ж, стоп. Ж-ж-ж, стоп. Кассир с подчёркнутым безразличием пробивает товары.

Да ради бога. Кого я обманываю? Я поворачиваюсь к стойке с журналами.

Жар ударяет в грудь, будто кто-то врезал мне по лёгким раскалённым кулаком. Мне требуется секунд пять, чтобы понять почему. Я уставляюсь на выставленный номерNational Geographic с открытым ртом.

Что мой муж делает на обложке — весь в снегу и с фальшивым шрамом на брови? И почему он выглядит так… так…

Тишину прорезает высокий звук. Через мгновение я понимаю, что он исходит от меня. Я захлопываю рот и хватаю журнал. Внизу тянутся чёткие жёлтые буквы.

«Грейсон Дрейк бросает вызов смерти на Эвересте».

У меня дрожат руки, страницы шелестят. Что? Что?!

Сколько ни смотрю, заголовок не меняется. И, наконец, до меня доходит: это вовсе не мой муж.

Это его брат.

Идентичный близнец, судя по всему.

Кровь гудит в ушах. Я сворачиваю журнал и проталкиваюсь мимо тележки. Рубашка цепляется за стойку со сладостями, коробка жвачки падает на плитку, но я не останавливаюсь. Кассир кричит мне вслед. Я оборачиваюсь лишь затем, чтобы вытащить из сумки двадцатку и бросить её на прилавок, оставив продукты.

В машине я швыряю журнал на пассажирское сиденье. Рёв двигателя усиливает ураган в моей голове. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в сторону, знакомое лицо чужака смотрит на меня в ответ. И каждый раз это буквально выворачивает меня наизнанку.

Я сильнее вдавливаю педаль газа. Я не понимаю жестокости своей реакции. Но она именно такая, жестокая. Этот аквамариновый взгляд выворачивает меня, вытягивая каждый нерв наружу.

Дождь хлещет по лобовому стеклу. Боже, я никогда не представляла человека, который перевернул нашу жизнь. Я думала, что это будет та же стоическая маска Майкла на другом лице. Но у Грейсона черты те же, а вот открытая боль в глазах? Этот умоляющий взгляд?

Совсем другой.

Дома я врываюсь по лестнице и в кабинет Майкла. Он дёргается за столом, на лице вспыхивает удивление.

— Мина, что ты...

— Что это, чёрт возьми?! — Я размахиваю журналом.

Он замирает. Его взгляд скользит сNational Geographic на меня и обратно. В тишине дождь царапает стёкла.

Я подсовываю журнал ближе, будто он не понимает, что видит.

— Тебе ни разу не пришло в голову сказать мне, что твой брат — твой идентичный близнец?

Он смотрит на меня, непроницаемо. А моё сердце тем временем пытается выбраться из груди по горлу.

— Нет, — наконец говорит он. — Это не имеет значения.

Я трясу журнал. Конечно, имеет. Это имееттакое значение, что мне трудно дышать. Я просто… не могу подобрать слова, чтобы объяснить почему.

— Зачем ты вообще стал это скрывать?

— Я не скрывал, — говорит он. — Я просто не упоминал. А зачем?

Я стою неподвижно, сражаясь молча с яростью, обжигающей горло.

Майкл вздыхает и кладёт карандаш. — Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я не знаю, — срываюсь я. — Например, правду?

— Ты знаешь правду. Я не говорил, что он мой близнец, потому что это неважно. То, как выглядит мой брат, никак не влияет на нашу жизнь.

Всё моё тело дрожит. Я пытаюсь найти изъян в этой логике, и с треском проваливаюсь.

— Мина. — Майкл смотрит на меня ровно. Он полностью владеет собой. Как всегда. До невозможностисобранный. — Почему ты так расстроена?

— Потому что… — Голос ломается. — Всё это время где-то в мире ходил ещё один ты? Это так… неправильно. Я должна была догадаться.

— Он не «ещё один я». Совсем нет. Он совершенно на меня не похож.

В его голосе появляется запинка, намёк на какую-то бездну под выверенными словами, и я цепляюсь за это.

— Правда? И чем же он так отличается? Почему о нём даже говорить не стоит?

Проходят тяжёлые секунды. Я задерживаю дыхание, понимая, что опасно близко подхожу к границам, которые мы договорились не пересекать десять лет назад. Но отпустить это я не могу.

— Я не хочу об этом говорить, — тихо говорит он.

— Ты никогда не хочешь, — огрызаюсь я. — Ты вообще никогда не хочешь говорить. Ни о чём настоящем.

Его ресницы едва заметно дрогнули.

— Ангел. Почему бы тебе не подойти сюда?

— Нет, — отрезаю я, уже зная, чем это закончится, если я пересеку комнату. Если он думает, что может просто трахнуть меня до покорности, он… возможно, прав. Поэтому я заставляю ноги прирасти к полу. — Не делай так. Не отвлекай меня этим.

Майкл ждёт, но, когда я не двигаюсь, шумно выдыхает и проводит ладонями по брюкам.

— Хорошо. Ты правда хочешь знать, какой Грейсон? Он… эгоистичный. Импульсивный. Жестокий. Не из тех, кого ты хотела бы видеть рядом. Вот.

— Но он не может быть совсем плохим. Ты же когда-то его любил.

Майкл издаёт неопределённый звук.

— Да. Когда был ребёнком. Потому что не знал лучше.

Я жду продолжения, но мой муж никогда не говорит больше, чем необходимо. Он снова становится непроницаемым, запирая меня снаружи своей внутренней бури. И всё же, если прищуриться, я вижу отблеск той же глубины, что заметила в тот день в Сиэтле, мир боли, наваленный за его глазами.

Не в первый раз — и даже не в сотый — я проклинаю Грейсона Дрейка. Если бы только Майкл позволил мне бытьрядом.

— Я знаю, что согласилась не говорить о нём, — говорю тише. — Но, кажется, мне нужно понять, что между вами произошло.

Ещё одна долгая пауза. Он упирается руками в колени.

— Хорошо. Я расскажу. Один раз. И больше никогда. И пообещай мне, Мина, что ты не будешь его искать. Ему нет места в нашей жизни. Всё, что он умеет, это брать. И он уже забрал у меня больше, чем достаточно.

— Хорошо, — медленно говорю я.

— Пообещай, — повторяет он. — Что не будешь с ним связываться.

Я хмурюсь. Мне бы такое даже в голову не пришло.

— Обещаю.

Майкл выдыхает и трёт лоб.

— Ладно. Дело в том, что мой брат — ублюдок. Он всегда им был. Мне просто потребовалось много времени, чтобы это понять.

Я опускаю журнал. Теперь, когда он согласился говорить, мне почти хочется его остановить, и усилие, которого это стоит, пугает. У линии роста волос выступает пот, кадык дёргается.

— Когда мы были детьми, — выдавливает он, — Грейсон… забирал всё себе. Всё внимание. Всё время родителей. Что было особенно обидно, потому что он постоянно попадал в неприятности, нарушал правила. А я делал всё как надо и меня игнорировали. Даже в школе его любили больше. Он всегда был популярным, хотя половину времени проводил на отработках.

Я сглатываю. Звук тонет в шуме дождя.

— Он всегда был в центре внимания, — голос Майкла грубеет. — Приглашал на свидания девушек, которые нравились мне. Забирал весь воздух в комнате. Брал мою долювсего. Но я всё равно его любил. Он был моим братом. Поэтому я прощал. Снова и снова.

— Это, должно быть, было тяжело, — шепчу я.

— Было. А после того последнего раза… — Майкл замолкает, оглядывается. Его тон становится жёстким, деловым. — Ну, посмотри, что у меня есть сейчас. Деньги. Успех. Стабильность. Ты. В итоге я выиграл.

Я хмурюсь. Это не соревнование, но он продолжает, не давая мне возразить.

— Сиэтл был просто днём, когда мне надоело. Я, наконец, сказал ему, что он больше не будет у меня ничего забирать, что я ставлю себя на первое место. Он этого не вынес. И… — Майкл снова отводит взгляд, будто ищет путь к отступлению. — В общем. Вот и всё.

— И это всё?

— Всё.

Я колеблюсь. Это туманное объяснение совершенно не объясняет, почему Майкл так резко изменился в тот день. Но это куда больше, чем я обычно получаю.

И всё же журнал тянет руку, как стокилограммовая гиря. Я смотрю на обложку — умоляющие глаза безмолвно просят меня о чём-то. Потом на мужа. Его лоб уже разгладился. Он снова заперся, выбросил ключ.

Я снова смотрю на журнал. Потом на Майкла.

Первобытная мешанина чувств внутри бурлит, и из неё вырывается наполовину сформированное подозрение. Оно настолько уродливо и жутко, что мне трудно даже признать его словами, и всё же…

— Ты бы сказал мне, правда? — Впервые я добиваюсь той же намеренной спокойности, которой он так мастерски пользуется. Хотя внутри я вовсе не спокойна. — Если бы между вами была какая-то… путаница? Если бы что-то перепуталось?

Он хмурится. — Ангел? Очём ты меня спрашиваешь?

Коренные зубы сжимаются. Что, чёрт возьми, яспрашиваю? Неужели я настолько отчаянно хочу разгадать тайну той недели на Гавайях, что придумываю теории заговора из воздуха?

Майкл смотрит на меня с беспокойством. Когда я молчу, он отходит от стола и подходит ближе, поднимая моё лицо за подбородок.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Он прижимает ладонь к моему лбу. — Ты не заболеваешь? Вэтом всё дело?

— Я… — Я поднимаю взгляд и смотрю в те же глаза, в которые смотрела в день нашей свадьбы. Муж глядит на меня с ровным, невозмутимым спокойствием безветренного моря.

И вдруг весь внутренний хаос схлопывается в низкий, красный пульс стыда. Что со мной не так? Он никогда не лгал. Никогда не предавал меня, никогда не возвращался домой с запахом чужих духов или помадой на воротнике. Нет, он построил для меня этот дворец и построил бы ещё один, если бы я попросила. Он водил меня по ресторанам, обеспечивал всем. На Гавайях он исполнил мои мечты, и когда-нибудь сделает это снова.

Я запираю свои смутные обвинения в сейф, захлопываю крышку, вешаю замок и заталкиваю всё это глубоко-глубоко туда, где им место.

— Прости, — заикаюсь я. — Я… не знаю, что на меня нашло. Я не должна была так срываться.

— Всё в порядке. — Он целует меня в лоб и обнимает. — Ты увидела человека, который выглядел как я, но им не был. Это шокировало бы любого. Почему бы нам не отвлечься и не сходить поужинать? В «Валенти», например. У тебя будет повод надеть то красное платье, что я подарил тебе на прошлой неделе, и мы закажем лобстерный биск, который ты так любишь.

Я колеблюсь. — Ты же ненавидишь лобстерный биск.

— Да. Но я люблю тебя.

Последние искры моего внутреннего огня гаснут. Я прижимаюсь к его плечу, уже представляя нас за нашим обычным столиком с льняной скатертью в углу зала, с видом на море, окрашенное закатом в розовый.

— Выйдем около семи? — говорит Майкл. — У тебя будет время на пробежку.

— Хорошо. — Я прочищаю горло и высвобождаюсь, оставляя его заканчивать работу.

Внизу, на кухне, я решаюсь взглянуть на журнал, всё ещё зажатый в руке. Майкл прав — то, как выглядит его брат, не имеет к нам никакого отношения.

И всё же, пока я смотрю, внутри груди открывается боль, широкая, как океан. Эти глаза. И это выражение лица. Будто Грейсон вот-вот что-то скажет. Будто он из тех людей, которыехотят говорить.

Внутренний сейф грохочет и трясётся. Я заталкиваю его глубже.

Вот и разыгралось воображение, наделяю смыслом то, где его нет, соединяю точки таким уродливым образом, что мнестыдно даже думать об этом.

С брезгливым звуком я открываю мусорное ведро и засовываю журнал на самое дно, потом иду в прихожую и натягиваю кроссовки. Я вылетаю под дождь.

Всё будет хорошо. Через десять миль я уже забуду обо всём этом.

И как раз вовремя.