Я просыпаюсь до рассвета.

Ночью Грейсон, должно быть, выключил лампу, и я лежу в темноте, думая.

Вчерашний день меня сломал — разрезал, выпотрошил. Но он же и пересобрал меня заново. Он дал ответ на вопрос, который я задавала себе четырнадцать лет.

Я ни о чём не жалею.

И всё же, переворачиваясь на бок и пытаясь привязаться к звуку дыхания Грейсона, я остро ощущаю каждую рану. Каждую кровавую борозду, оставленную ложью Майкла. Масштаб его обмана пронзает меня — оглушающий, как бегущее стадо, и ещё более разрушительный.

Я едва могу осознать, что потеряла.

Рядом Грейсон что-то бормочет во сне. Не словами, скорее сонными мужскими звуками, но и этого достаточно, чтобы кровь в моих жилах сбилась с курса. Я представляю, как он просыпается и поворачивает ко мне свои океанские глаза, полные бездонного желания. Представляю, как он спрашивает, что будет дальше.

Ответ, которого он хочет, где-то есть, глубоко внутри, в наивном осколке меня, который хочет лежать здесь вечно, в этой чужой постели, почему-то ощущающейся домом. Но я не могу до него дотянуться. Слишком многое стоит на пути.

Тени гостиничного номера густеют, будто пытаясь пригвоздить меня к матрасу, поэтому я тихо выбираюсь из постели и собираю одежду. Тело ноет всеми теми способами, какими ноет женское тело после того, как его умело разобрали и собрали заново, но каждое движение лишь доказывает, насколько сильнее болит всё остальное.

Сердце. Душа.

Я выскальзываю из номера. На парковке вздрагиваю от полного, гулкого рыка «Порше» и как можно быстрее сдаю назад. По дороге к хижине я смотрю на сверкающий полог над головой. На часах 04:30 — до восхода ещё час.

В темноте, наверное, бродят медведи, но лес зовёт меня, обещая утешение. Покой. Шанс отступить и во всём разобраться.

Потому что, если честно, это мой последний шанс. Мои четыре дня здесь подошли к концу.

Пора ехать домой.

От этой мысли кожа покрывается мурашками, и, подъехав к хижине, я не останавливаюсь, чтобы подумать. Просто накидываю куртку поверх вчерашней одежды и хватаю фонарь из гостиной, не обращая внимания на деньги из «Монополии», всё ещё устилающие пол.

Во дворе лес тянется ко мне, как манящий тоннель. Звёздный свет кружится над верхушками деревьев, но я иду в тень, позволяя индиговым стволам сомкнуться вокруг меня.

Свет фонаря омывает огромные стволы. Картина выглядит как фотография Грейсона наоборот — свет тянется вверх и вверх, так и не достигая высокого купола леса. Я крадусь бесшумно, не зная, почему мне так важно уважать тишину, но всё равно делая это. Ничто не шевелится. Хвоя хрустит под ногами, посылая в ноздри всплески зелёного запаха.

На поляне я ставлю фонарь и ложусь на спину в холодный мох, устремляя взгляд к небу. Звёзды подмигивают сквозь вздыхающие ветви, словно доброжелательные, всезнающие глаза.

Мы видим тебя, — будто говорят они. — Ты не одна.

Я лежу, чувствуя себя чужой в собственном теле. Ничто не было таким, каким я думала. Моя жизнь, мой брак… Четырнадцать лет воспоминаний пытаются перестроиться. Каждый снимок теперь выглядит иначе, его углы слегка чужие, как лицо давнего друга, которого встречаешь после долгой разлуки и вдруг понимаешь, что он изменился.

Когда-то, тысячу лет назад, рука Майкла обхватила мою, не дала выйти из машины. Только это был вовсе не Майкл. Это былГрейсон. Грейсон, с блеснувшим на коже кулоном. Его запахом я хотела захлебнуться. Его секретами, рассказанными без колебаний. Он был тем, кто спас меня в доме Патрика.

Майкл появился позже.

Теперь я думаю о нём в нашей квартире в Сиэтле — избитом, в крови, и о его эгоистичном согласии, когда я попросила остаться. О лжи, спрятанной за стеной молчания. О секретах, о шрамах, которые он оставил.

Из меня вырывается отчаянный смешок. Боже, сколько лет я мечтала, чтобы он не закрывался при первом же признаке эмоций? Чтобы приглашал меня чувствовать, а не отправлял на пробежку?

А теперь кто-то просит меня сделать именно это, и я не могу. Потому что, в конце концов, они оба лгали. Оба разбили мне сердце. А некоторые вещи, однажды разбитые, уже нельзя склеить.

Очевидно, Майкл знал это даже лучше меня, потому что когда-то, когда женщина, которую он любил, умерла по его вине, он выстроил стены и остался за ними. Окружил себя тем, что казалось самым безопасным: порядком. Рутиной. А потом появилась я и предложила помочь ему охранять границы коробки, в которую он сам себя загнал.

Конечно, он сказал «да».

Хрустит ветка. Я резко поднимаю голову. Мгновение — тишина, потом что-то шевелится в подлеске. Что-то большое.

Я вскакиваю и поднимаю фонарь. Только не тот же чёртов медведь, пожалуйста.

Но из сумеречного свода леса выходит растрёпанный Грейсон.

— Мина? Какого чёрта ты тут делаешь?

Я опускаю фонарь, пульс утихает, хотя, возможно, медведь был бы предпочтительнее.

— Я? Аты что здесь делаешь? Ты пошёл за мной?

— Тебя не было, — говорит он, защищаясь, с призрачным выражением лица. — И я…

Я жду, но он не продолжает, только сглатывает и отводит взгляд, будто не в силах встретиться со мной глазами, хотя прошлой ночью ни разу не отвернулся.

— И ты? — подталкиваю я.

Он снова глотает.

— Мне приснился сон. Что ты… исчезла. Навсегда. А потом я проснулся, а тебя нет, и… — Он смотрит вдаль. — Мне просто нужно было увидеть тебя. Убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я ищу слова. Нам нужно поговорить. Очевидно. Но я не знаю, что, чёрт возьми, должна сказать. Уйти до того, как он проснулся, было уже достаточно ясным сообщением.

— Просто вернись со мной, — говорит он. — Пожалуйста? В сумерках здесь опасно. Если только ты не хочешь снова наткнуться на ту медведицу.

Ладно, возможно, он прав. Я оглядываюсь — вокруг лишь деревья и ещё деревья, а над головой клочок бархатного неба. Утонув в мыслях, я не обращала внимания на дорогу.

— Ладно. Но мы заблудились.

— Не совсем. — Грейсон поворачивается кругом, изучая лес, звёзды, землю. Он всё ещё не смотрит на меня. По напряжению его плеч я понимаю, что он не хочет.

Наконец, он указывает рукой. — Нам туда.

— Откуда ты знаешь?

Он бросает на меня взгляд.

Я сжимаю губы. Ну да. Он учил меня ориентироваться. Не Майкл.

Мы идём. Неудивительно, что Грейсон выводит нас прямо ко двору. Хижина светится в зарождающемся рассвете. На подъездной дорожке его красная… не знаю, что именно… стоит под странным углом, будто он приехал в спешке.

— Спасибо. — Я хватаю его за руку. — За то, что довёл меня домой.

Он отдёргивает руку. На нём футболка, явно надетая впопыхах, и он трёт покрытые мурашками предплечья.

— Ты жезнаешь, что в это время в лесу опасно.

Я вздрагиваю и пытаюсь проглотить стыд.

— Да. Я просто… не знала, что ещё делать. Куда идти. Мне нужно было всё обдумать. В одиночестве.

Он вздыхает и засовывает руки в карманы. — И? Получилось? Обдумала?

Я колеблюсь.

— Не совсем. Но нам всё равно нужно поговорить. Хочешь зайти?

Он бросает взгляд на хижину и тут же отводит его. Я почти вижу, как он представляет беспорядок после нашей ночи у камина.

— Не особо.

— Ладно. — Я шаркаю ногой. — Может, в твоей машине?

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо.

Мы идём к подъездной дорожке. Я ставлю фонарь и сажусь в его гоночную машину. Грейсон сутулится за рулём, мышцы напряжены, взгляд прикован к рулю.

— Механика? — говорю я, безнадёжно пытаясь разрядить обстановку. — Я думала, на таких уже никто не ездит. Выглядит сложно.

Он смотрит на меня так, будто я совершила смертный грех.

— Это вот обэтом ты хочешь поговорить? Серьёзно?

Я замираю. — Нет. Я просто… прости. Просто всё, что я скажу, будет не тем, что ты хочешь услышать.

Он хмыкает. — Да, я так и думал. Ничего.

Когда он не продолжает, я закрываю лицо руками.

— Это не «ничего». Это слишком. Слишком много. Майкл умер, это уже было ужасно. Очень ужасно. А теперь я узнала, что вся моя жизнь — фарс. Что человек, за которого я вышла замуж, по сути был незнакомцем. Манипулятивным ублюдком, к тому же. И человек, которого я на самом деле любила, солгал мне. Ты хоть представляешь, каково это? Насколько это сбивает с толку? Насколькобольно?

Его глаза темнеют.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, Мина. Никогда. Я говорил это вчера.

— Знаешь что? Я тебе верю. Правда. Но это не меняет того факта, что ты всё равно причинил её.

Он замолкает, мысли вращаются за его взглядом.

— И самое безумное, — продолжаю я, — что, несмотря ни на что, я всё равно тебя люблю. Я, мать его, так сильно тебя люблю, что мне больно. — Я пусто смеюсь, не находя более печального способа повторить его слова.

Он быстро моргает.

— Но всё перепуталось, — говорю я. — Искалечилось. Как вилка, вытащенная из измельчителя. Это не… работоспособно.

— Я и не прошу, чтобы работало. — Он кривится. — Я знаю, что поздно. Я знал это вчера. А если бы и не знал, то когда проснулся, а тебя не было… — Он прикусывает остаток фразы.

Я отвожу взгляд. Мы молчим.

— И что теперь? — наконец спрашиваю я.

Он издаёт горький звук.

— Тебе решать. Ты здесь главная. Моё желание в расчёт не берётся.

Я пытаюсь подумать, но будто тянусь к пустоте.

— А чего хочешьты?

Он сжимает переносицу.

— Это не важно. И ты не хочешь этого слышать. Поверь.

— Скажи. Пожалуйста.

Он опускает руку, сухо смеётся и смотрит сквозь лобовое стекло.

— Хочешь знать? Ну, чёрт… с чего начать? На самом деле я просто хочу унести тебя в ту хижину и снова сорвать с тебя всю одежду. Хочу заниматься с тобой любовью у камина и слышать, как ты произносишь моё имя. Моёнастоящее имя. Хочу снова заставить тебя издать тот маленький скрипучий стон. Хочу делать это миллион раз. А потом хочу увезти тебя в Новую Зеландию и позволить тебе выбирать, какое задание я возьму дальше. И дальше. Возить тебя куда захочешь. Хочу просыпаться и видеть твоё лицо каждое утро, варить тебе кофе, пока ты спишь, как подросток. Хочу снова и снова обыгрывать тебя в «Монополию» и готовить карамельный попкорн втрое слаще нормы, потому что ты так любишь. И… не знаю. Завести с тобой чёртову собаку, или что-нибудь в этом роде. Вот чего я хочу.

Я откидываюсь на сиденье, будто он толкнул меня. — А собака будет старая?

Он хмурится. — Наверное?

— И вонючая?

— Конечно. Почему бы и нет.

Я молчу. Я почти вижу это — нас, живущих обычной жизнью, как двух людей, которые просто встретились и влюбились, между которыми нет океана лжи и упущенных шансов.

Но мы не эти люди. И никогда ими не будем.

Грейсон вздыхает. — Но я знаю, что так быть не должно.

У меня перехватывает дыхание.

— А как должно?

— Ты должна поехать домой. — Он говорит без паузы. — И собрать себя по кусочкам. Жить. Делать то, что делает тебя счастливой. Забыть о Майкле. Он всё равно был тебя недостоин. И уж точно не заслуживает того, чтобы мешать тебе двигаться дальше. Как и я.

Слёзы жгут глаза, но я удерживаю их.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Да, ну… это не так. Это самое трудное, что тебе когда-либо придётся сделать. Я понимаю. Но помнишь, ты спросила, узнаю ли я тебя? Я сказал — да, и это правда. И Мина, которую я вижу, сильная. Достаточно сильная, чтобы пережить что угодно.

— Я не чувствую себя сильной, — шепчу я. Я чувствую себя эмоционально освежёванной.

— Чушь. Ты сильная. Всегда была. Посмотри, сколько я ныл и жалел себя, а ты тем временем пережила куда больше, чем я. Но ты всё ещё здесь. Потому что ты как этот фонарь, Мина. Ты светишься. Ты выносишь. Так что езжай домой, переживи это и будь счастлива.

Переживи это. Слова застревают под грудной костью.

— А что это значит для тебя?

— Не знаю. Может, пора и мне попробовать следовать собственным советам. Может, мне нужно сделать то, что я решил в Непале, отпустить.

Желудок сжимается в твёрдый, ноющий шар. — Меня?

Он пожимает плечами, напряжённо.

— Может, мою одержимость тобой. Я всегда думал, что единственное, что я сделал в жизни правильно, это любил тебя. Что это моё единственное искупление. Но теперь я думаю… может, мне нужно понять, кто ябез тебя. Потому что сейчас я понятия не имею. Словно я половину жизни бегу. К тебе. От тебя. Чёрт, иногда я даже не могу отличить одно от другого.

С таким же успехом он мог бы вскрыть мне грудь и дать сердцу выплеснуться на коврик.

Но он прав. — Мне нечего на это возразить.

— Чёрт. — Он крутит руль. — А я так надеялся, что ты возразишь.

— Не могу. — Горло жжёт. — Номне жаль, что всё заканчивается вот так.

Он выдыхает и сползает в сиденье.

— Всё нормально. Ты обещала мне три дня и я их получил. Может, я на минуту и дал себе надежду, но на самом деле не ожидал ничего другого. И, если честно, я всё равно не мог бы быть с тобой.

— Что? — Я хмурюсь. — Почему?

— Потому что тебе явно не нравятся механические коробки передач.

Когда я молчу, он ловит мой взгляд. Тишина растягивается.

— Это была шутка, — говорит он.

— А. — Я понимаю, что он пытается обесценить происходящее или облегчить мне уход, но смеяться не получается.

— Отлично. — Он вздыхает. — Ну, в таком случае я не уеду, пока не уедешь ты.

— Что? Почему?

— Потому что, — говорит он, — мне совсем не хочется бросать тебя здесь. С медведями.

Мои пальцы переплетаются на коленях. Я понимаю, что нужно выходить из машины, но это кажется ужасающим финалом.

— Мне ещё нужно убрать хижину. Сегодня приедут грузчики.

— Хорошо. Тогда собери вещи и вынеси багаж на крыльцо. Я загружу в машину, пока ты закончишь.

— Это уже не машина Майкла. Это моя.

Он смотрит на меня с недоумением. Справедливо — я и сама не знаю, зачем это сказала. Наверное, просто пытаюсь удержать его ещё немного.

— Не обращай внимания, — говорю я. — Это хорошая идея. Спасибо за помощь.

Он выскакивает так, будто хочет убраться от меня как можно быстрее. Я тоже выхожу. В хижине я быстро убираю следы своего краткого пребывания, выставляю чемодан и вещи на улицу, чтобы Грейсон занялся ими. Его шаги глухо стучат по крыльцу. Я наспех протираю мебель, запираю дверь и прячу ключ под фигуркой гризли.

Не успеваю опомниться, как Грейсон помогает мне сесть в «Порше». Я завожу двигатель и смотрю на него через открытое окно, поражённая отражением того дня в Сигроув, когда я стояла рядом с его машиной и впервые его увидела.

Тогда он лишил меня дыхания. И теперь, несмотря на то что сердце разлетается на осколки, мне кажется, что он, наконец, возвращает его мне, спустя столько лет.

— Прощай, Мина. — Грейсон наклоняется и целует меня — мягко, с нежностью, без жара. Всего на секунду. — Я люблю тебя. Всегда.

Я не успеваю ответить. В следующий миг он уже садится в свою машину.

Я переключаюсь и мягко нажимаю на газ. Слёзы вырываются прежде, чем я выезжаю с дорожки. В зеркале заднего вида солнце поднимается над деревьями.

Лишь когда рыдания, наконец, стихают, я смотрю на пассажирское сиденье и понимаю, что Грейсон отправил со мной. Я случайно оставила его возле его машины — и вот он, красный фонарь, устроившийся между пакетами с продуктами. По мере приближения к Сигроув я бросаю на него взгляд снова и снова.

Каждый раз кажется, будто нежные губы Грейсона снова прижаты к моим.

Интересно, сколько времени мне понадобится, чтобы забыть, какие они на вкус.